И сердца вещего напев…
ТРОПА К ЭДЕЛЬВЕЙСУ
Рубрику ведет Алмат Заилийский
Асель Омар — трижды дипломированный специалист: писатель, переводчик, журналист, кинорежиссер, сценарист, менеджер международного бизнеса.
Лауреат двух первых премий фонда Сороса — «Дебют-97» и конкурса среди публикаций СМИ по вопросам культуры (1999 г.). Ее рассказы публиковались в разные годы в литературных изданиях в Казахстане и других странах, ряд стихотворений вошел в изданную не так давно в Астане «Антологию современной казахской поэзии». Лауреат фестиваля «Москва — город мира» в области поэзии (2003 г.). Удостоена 1-го места на конкурсе Правительства Москвы «Москва — территория мира и согласия» в области прозы (2005 г.). Автор двух художественных короткометражных кинофильмов.
И СЕРДЦА ВЕЩЕГО НАПЕВ…
— Асель, пути постижения «terra incognita» чужой души могут быть различны. Если человеку близка поэзия, то можно попробовать через стихотворные строчки проникнуть в его внутренний мир, мягко преодолевая динамику естественного отторжения. В вашем сборнике стихов и прозы «Credo» (1999 г.) упомянуто имя Поля Верлена…
Эта в жизни моей перемена,
Как вино, и сладка, и горька.
Вечер. Стихотворенья Верлена
И на счастье мне ваша рука.
Не гадайте — зачем я и что я? —
По моей неокрепшей руке…
Вот я и подумал: не стану гадать, а попытаюсь «Верленом просверлить» «чадру» вашей души. Французский поэт дает такой совет в стихотворении «Искусство поэзии» (перевод Бориса Пастернака), которому вы, как мне показалось, интуитивно следуете:
Не церемонься с языком
И торной не ходи дорожкой.
Вы чутки и смелы в работе со словом. Откуда эта острота слуха?
— Как все в жизни, у меня все взаимосвязано, и одно перетекает в другое. С малых лет мама читала мне русских классиков, чтобы развить мою речь и воображение, — «Каштанку» Чехова, «Слон» Куприна, сказки Льва Толстого. «Кто ясно мыслит, тот ясно излагает» — этот принцип я усвоила с давних пор.
Мой дедушка, Омаргали Кудышев, был в свое время известный журналист, основатель и первый редактор двуязычной газеты «Казакстан мугалимi» — «Учитель Казахстана», редактировал журнал «Жана фильм» — «Новый фильм», сочинял стихи, переводил. Будучи главным редактором областной газеты «Кызыл Ту» в Павлодаре, возглавлял местное отделение Союза писателей, выискивал и пестовал молодые таланты. Чуткость к слову — это от него. Мы храним блокноты деда, куда он всю жизнь вписывал новые для себя слова, варианты переводов, и тома сочинений писателей, испещренные его пометками.
Меня всегда привлекали гуманитарные дисциплины, хотя я окончила школу с золотой медалью. Я рано выбрала профессию. Мама повезла меня в Москву, в Литературный институт имени Горького, когда мне было 17 лет.
— Видимо, у вас уже были собственные литературные и опыты, и опусы? Помните свои первые пробы?
— Еще в четыре года я читала сказки Бажова и, как дедушка, выписывала в тетрадку слова, которые меня чем-то поразили. Например, «иссиня-черные» волосы. И примерно лет в пять начала сочинять стишки. Один из самых ранних был про ежика. Я сама изготовила свою первую книжку, круглую по форме, сшила ее и разрисовала. Никто в литературу меня не толкал, дедушка с бабушкой вообще хотели, чтобы у меня была профессия полезная людям, независимая от политики: врач, учитель, инженер.
Ребенок нередко повторяет то, что делают старшие. Мои мама и отец — архитекторы. В доме всегда полно было красок, кистей, цветных мелков, и я разрисовывала стены. Они поощряли мои художества. А когда мама начала писать рассказы, я тоже стала ей подражать. Родители хотели, чтобы я стала художником. Но как-то я послала свои рассказики в московскую газету «Неделя», где они и были напечатаны. Я училась тогда в 7 классе.
— У вашей мамы, архитектора Нургуль Кудышевой, есть реализованные проекты?
— Да, в Алматы это ее авторские жилые дома, в частности, на улицах Толе би и Розыбакиева, в одном из них, помню, был магазин «Детский мир». Она входила в группу проектировщиков Республиканского телецентра, уникального комплекса «Арасан», санатория Совета Министров на проспекте Достык, жилого дома с бывшим магазином «Пионер» на улице Курмангазы, была соавтором реконструкции здания на проспекте Абылай хана, где теперь размещается акимат Алмалинского района. Сейчас в Москве у мамы своя студия по архитектуре и дизайну — «Русский модерн».
— Вы цените ее творческие работы?
— Не совсем деликатно говорить в превосходной степени о своей матери, но как не сказать, что у нее тонкий и точный, уверенный художественный вкус в любом виде творчества, в любом жанре. Принципы композиции, законы гармонии едины. И она всегда им верна — и осознанно, и интуитивно.
— Но вернемся на вашу стезю. Москва, 1990 год. Что вы представили в литинститут при поступлении?
— Это были сказки и рассказы, опубликованные в казахстанских газетах, например, в «Дружных ребятах». Я поступила на отделение прозы. Ректором тогда был Евгений Сидоров, критик и литературовед, ставший вскоре министром культуры Российской Федерации. Он пожал маме руку и сказал: «Если бы все так воспитывали своих детей, мир был бы прекрасен».
— В 17 лет девичье сердце уже не могло, наверное, ограничиваться сказками.
— Мои лирические переживания находили выражение в поэтической прозе. Среди моих рассказов есть один, который я назвала «В Пробуждении». Там речь идет о сути слова «айналайын», о мудрости смирения казахской женщины перед суровым миром. Потом он вошел в книжку «Credo». В институте усомнились в способности написать его в 17-летнем возрасте.
…Айналайын. Чудо-слово родного языка, чудо речи. Кем, когда рождено оно? Язык мой, о, язык мой! Ты слышен моей душе, ты почти осязаем моим глазом, ты слетаешь с моих губ. Красота твоя и звучание будят во мне память о предках. Кто они были?.. Мои суровые, вечно воюющие предки создали ту мелодию, в которой любовь и ласка передаются с такой же отчетливостью и яркостью, как и ненависть и презрение. Нет страшнее слов проклятья, сказанных на родном языке. Нет нежнее и красивее слов любви и обожания, произносимых на нем.
…Язык мой! Айналайын! Твоя обворожительная прелесть, заманчивая близость и пугающая отдаленность — вот они, предо мной…
— В институте сразу обратили внимание на мою русскую алматинскую речь. Она чиста, без акцента, но со странным налетом. Московская речь более интонированная, наша же артикуляционно посуше. «У тебя правильная речь, — сказали мне, — но будь смелее со словом».
— Как это у Верлена?..
Всех лучше песни, где немножко
И точность точно под хмельком.
— Да, в речи должны быть милые неправильности, драгоценные языковые самородки. Это понимание дал мне литинститут, дала Москва и Россия. Сергей Есин, автор популярного в годы перестройки романа «Имитатор», ставший в 1992 году во главе литинститута (я занималась на его семинаре), сказал мне, что «с тобой стоит возиться», и попросил проректора Александра Горшкова, преподававшего нам стилистику русского языка, поработать со мной индивидуально.
Я принесла профессору тот свой рассказ — «В Пробуждении», а он взял «турецкую сказку» Лермонтова «Ашик-Кериб» (нищий певец) и на ее примере обратил мое внимание на красоту авторской речи, стилистические обороты, на те самые «милые неправильности» (к примеру: «давно тому назад»), которыми расцвечен лермонтовский слог. На втором занятии прошелся со мной по каждому слову уже моего рассказа. Этот преподанный мне мастер-класс, можно сказать, перевернул мое сознание.
А Сергей Николаевич Есин научил меня мужественности (без дамских кружев) в подходе к слову, к предмету и смыслу прозы. Так, он говорил: если вы пишите, что ваш герой решил на завтрак сварить яйцо, то, чтобы этот факт стал явлением художественным, вы должны представить себе всю картину — от человека к мирозданию. Откуда взялся этот человек, что у него творится на душе, когда он стоит с кастрюлькой перед газовой плитой, а в доме газа нет, потому что в тот момент что-то в политике происходит.
— Это режиссерский подход. Так ведь и режиссер с актерами работает. Кто был следующим мастером-формовщиком вашего дарования?
— В 2005 году ушел из жизни наш преподаватель, прекрасный переводчик и тончайший редактор Виль Ганиев. Он, как и мой дед, знал все тюркские языки и к каждому новому встреченному слову относился, как к бриллианту, переживая эту находку как прекрасное событие своей жизни. Он переводил Габдуллу Тукая, других татарских и казахских поэтов. Виль Хамилович научил меня редактированию. С тех пор я безжалостна к своим текстам, никогда не жалею того, что необходимо выбросить, не ленюсь переписывать.
— Асель, вы могли бы уйти «по горлышко» в литературный труд, испытывая удовольствие от занятий словом. Зачем вам понадобилось кино? Картинка, в общем-то, в слове не слишком нуждается, ей порой и музыка мешает. Не измена ли это вашему призванию?
— Со стороны — вопрос вроде бы закономерен. Но… Когда я поступала на Высшие режиссерские курсы, нужно было написать работу на тему «Почему я решила сменить профессию». Я объяснила это так: в моих рассказах чем дальше, тем больше доминируют зрительные образы и действие, они становится драматургичнее. В прежних моих вещах — и стихотворных, и прозаических — преобладала лирика, что свойственно юности. Драматургия же воплощает более зрелое ощущение жизни, в ней меньше сантиментов. Я посмотрела несколько разных спектаклей по пьесе «Гамлет», много читала Шекспира и о его эпохе и поняла: вот где центр искусства! Драма, при всей ее наружной грубости, буффонадности и подчиненности суровым законам сценической природы, есть наибольшая концентрация человеческой мысли.
Меня поначалу поражало и расстраивало, что многие киносценарии имеют мало общего с литературой. Евгений Габрилович когда-то призывал писать сценарии хорошим литературным языком. Но в большинстве из них преобладает языковая убогость. Добротная литературная ткань иной раз даже раздражает некоторых постановщиков. Им достаточно: «Он подошел. Она сказала». А ведь диалоги, реплики, речевые характеристики персонажей делают их образы более объемными.
При поступлении на курсы я представила свои новые рассказы и приняла участие в конкурсе на государственный грант — написала экспромтом работу о декабрьских событиях 1986 года в Алматы. Потом вышел к нам Эмиль Лотяну и спрашивает: «Кто такой Асель Омар?» — «Это я». — «Простите, я думал, это юноша». Он взял меня в свою мастерскую. Для меня это была еще одна встреча с Учителем. Мне везло в жизни на учителей.
Эмиль Владимирович как-то сказал нам: «Никогда не жалуйтесь на трудную жизнь. Тяжелая жизнь — это норма». Меня сначала поразили его слова своей беспросветностью. Но однажды, когда у меня у самой был тяжелый момент, я их вспомнила, и они помогли мне. Не надо паниковать и поливать слезами свое существование. Нужно действовать. И мой дед мне говорил: нужно уметь выживать, владеть несколькими профессиями, иметь жизненный запас, энергетический потенциал. Все силы у человека от земли, от собственной истории, от пройденного пути.
— Сейчас, когда у вас уже есть значимые для себя достижения и в литературе, и в кино, как вы считаете — это равновеликие величины?
— Это все — мое сердце. Моя боль и радость. Моя плоть и кровь. И мой дух.
— Я спрашиваю о критическом самовосприятии сделанного вами.
— Объективно в кино у меня сделано меньше, поскольку на этот путь я встала лишь несколько лет назад. Я сняла в студии на Высших режиссерских курсах «под крылом» Эмиля Лотяну два короткометражных художественных фильма «Игра» и «Шоколад». После его ухода из жизни закончила мастерскую Владимира Хотиненко и Павла Финна.
— Зритель видел ваши ленты?
— Они прошли по ряду фестивалей — дебютным, молодежным и студенческим. «Игра» получила диплом в Санкт-Петербурге на фестивале «Начало». А фестивальная судьба «Шоколада» продолжается.
— В данное время вы вместе с Рымбеком Альпиевым готовитесь к съемкам первого в Казахстане многосерийного телефильма «Ангелочек» по повести Нурлана Санжара. Что это за фильм?
— Его сюжет разворачивается на сломе эпох, в период, последовавший сразу же после крушения Советского Союза. Мы хотим рассказать, что произошло с людьми, с их душами и сердцами, и как это сказалось на судьбах детей. В основе фильма драматическая история о девятилетнем мальчике, который бежит из детского дома в поисках своей мамы. Детдом находится в Сары-Озеке, а его мама, как он считает, живет в Астане. И пока он путешествует, где автостопом, где на поездах, он объезжает весь Казахстан. Глазами мальчика будет показан весь сред казахстанского общества, во всем многообразии его социальных и национальных слоев, все разнообразие природы страны. Наш герой выстоял во всех перипетиях, и к концу фильма этот обычный беспризорный мальчишка по имени Чингиз вырастет в символический образ завтрашнего Казахстана.
— Интересно, какой вы сами предпочли бы видеть будущую страну — в символическом образе Чингисхана или Чингиза Айтматова?
— Если говорить о государстве вообще, то каждой стране для исторической гармонии нужны свои и Чингисханы, и Чингизы Айтматовы.
— Кому и чему вы обязаны своим прорывом на «Казахфильм»?
— Конечно же, генеральному директору студии Сергею Азимову. Его выбор был предопределен, говоря его словами, тем, что я успела сделать в литературе. «Я понял, что это серьезный автор», — сказал Сергей Жумабаевич. Мне и самой приятно, что мои рассказы были опубликованы в Казахстане и России, а также во Франции, США, Палестине.
— Кому принадлежала инициатива переводов? Вы сами не были «локомотивом» для своего состава?
— Нет. Французы, например, перевели рассказ «В Пробуждении» по своей инициативе. Я узнала об этом, получив через посольство Франции в Москве журнал с моей публикацией.
— Как думаете, что в ваших вещах подкупает иностранцев?
— За рубежом выбирают, как правило, национально характерное и колоритное.
— В одном из своих стихотворений вы признаетесь: «Я люблю вас, как небо весною, как стихи на чужом языке». Русский язык — для вас родная речевая стихия. У вас нет фантомной боли оттого, что в вас молчит казахское начало?
— Фантомной боли нет, и мое казахское начало не молчит. Я воспитана в национальных традициях и никогда не была оторвана от культуры своего народа, от его литературы. Я в определенной мере владею бытовым стилем казахского языка, слушаю новости, читаю газеты, вступаю в разговор. Но оттого, что я не владею литературным казахским языком, я не чувствую себя маргиналом. Я очень «почвенный» человек, люблю все национальное. И меня всегда восхищает все национальное в той стране, где я оказываюсь. Я считаю, что если человек знает и любит свою национальную культуру, он способен понять и иную.
— Значит, у вас нет внутреннего раздражения от недовыраженности своего национального начала на русском языке. Однако на нем, как и на любом ином языке, наверное, почти невозможно выразить глубинную казахскую суть. Можно ее представить, обозначить, сымитировать, но по-ауэзовски или по-кекилбаевски не воссоздать.
— «Раздражение» здесь не то слово. Какую суть я выражаю? Не ауэзовскую, не кекилбаевскую. Только свою. Какая она есть.
— Как бы вы определили главную линию своего творчества?
— Отвечу вам центральным стихотворением из моего сборника «Credo».
Мне жить суждено с языком иноверца,
Но в горле охрипшем родится: аминь!
Единственным богом — измученным сердцем –
Клянусь, как клянется сухая латынь,
Что там, на забытом в степи полустанке,
Мне встретились как-то такие глаза,
С добром и несчастьем, мальчишки-подранка,
Что в них не поверить мне было нельзя.
Я верю, что дух мой отчаянно волен
Поклясться на верность — священным огнем,
Казахскою речью, полынью и полем
Да утренним желтым, степным мотылем.
Наш век на изломе. Навстречу исходу
Народы иные стоят на кону.
Я верю в спасенье, я верю в свободу,
Я верю в великую нашу страну.
Скажите мне, какая разница, на каком языке прозвучит это мое кредо?
— В ваших стихах упомянут «родной семипалатинский простор».
— Это родина моего деда. Сама я родилась в Алматы.
— Свой родной город вы обозначили очень емко: «столица-станица, обрывок истории». Здесь и намек на новую историю древнего города, и напоминание о недавнем статусе Алматы… Когда вы были алматинкой, вам часто доводилось ходить в горы?
— В детстве я на «Медеу» каталась на коньках почти каждые выходные.
— А горным туризмом не занимались? На вершины не поднимались?
— Нет, я урбанизированный человек.
— И все-таки жизненный путь любого из нас можно если не сравнить, то сопоставить с восхождением. В этом смысле вы ряд своих вершин уже взяли: издали книжку, сняли два фильма. Теперь на вашем пути своеобразный «семитысячник» — 7-серийный фильм, который вам предстоит покорить*. А как бы вы сами определили свой главный жизненный пик?
— Он самый простой. У нас с Сергеем, мужем моим, общее стремление: иметь двоих или троих детей, построить дом и вырастить вокруг деревья.
— Он тоже киношник?
— Он юрист. Но личность артистическая, он прекрасно поет. Человек с открытым сердцем, с открытой улыбкой. Он очень восприимчив к моей культуре, знает уже столько казахских слов, что даже может изъясняться.
— Казахстан до встречи с вами для него был тоже ««terra incognita»»?
— Он москвич и ездил только на Запад, а на Восток практически никогда. Я вообще первая казашка, которую он встретил на своем пути.
Наших будущих детей я бы считала своим высшим в жизни достижением. Под шум голосов подросших детей и шелест деревьев я сидела бы в нашем доме за своими экзерсисами в прозе в состоянии абсолютного счастья. И, даст Бог, родились бы произведения, обжигающие сердце читателя.
— О чем важном для вас я не спросил? Дайте ответ без вопроса.
— Выскажу свое суждение о сегодняшней литературе. Она очень часто монологична и эгоцентрична. Так же как становится все более индивидуалистичным и крайне эгоистичным западное общество, которое вроде бы сейчас находится в авангарде развития мирового искусства и литературы, и многие ориентируются в основном на западные образцы. Вниманием читателей завладевают именно такого рода книги, говорящие о бегстве человека из современного общества, которое подавляет его своим темпом, жаждой наживы и безысходностью. Но есть и другая литература. Например, латиноамериканская, тот же Маркес. Она ближе к эпике и может помочь человеку найти выход и дать ответ на вопросы, которые его волнуют. Это самые простые, обычные вопросы: как выжить, как прокормить себя и свою семью, как любить и радоваться жизни.
И мне хотелось бы своим творчеством помочь человеку жить, помочь ему любить, не озлобиться. Сейчас в Астане, в государственном издательстве готовится к выпуску в 2006 году моя книга прозы «Ранние холода». В нее вошли повести и рассказы последних лет из разных циклов. Если бы мой труд хоть в какой-то степени кого-то согрел и утешил, тогда я бы знала, что моя работа в искусстве небесполезна, и была бы счастлива.
— Меня несколько удивляет «советскость» вашего подхода к назначению литературы: ответить на вопросы, утешить, помочь.
— Я думаю, это библейский подход.
— По-моему, литература призвана в первую очередь давать эстетическое наслаждение от мастерского владения словом, от профессионального писательского умения.
— Такое удовольствие может получить эстет, профессионал. Постсоветские государства уже не являются самыми читающими странами, каким был когда-то Советский Союз. Сейчас настоящую литературу (не беллетристику) читает сравнительно небольшой круг людей. Массовый читатель, как я думаю, не будет ценить слово и наслаждаться литературным мастерством.
— Так будут ли читать ваши «Ранние холода» те, кто зачитывается Акуниным или Донцовой?
— Я пишу, может быть, для того одного, кого будет способна утешить моя проза. Что может быть дороже перед Богом?
— Какая у вас самая главная претензия к своему творчеству? По гамбургскому счету?
— Несовершенство драматургического мышления. Я стремлюсь практически овладеть самой сутью драмы. Так, как это умеют подлинные мастера драматургии. Написать бы такую пьесу, когда в действии, в одном конфликте, в одном жесте, открывается человек, распахиваются все глубины его судьбы, целый мир моих с ним переживаний, размышлений и ответы на важнейшие для всех нас вопросы. Вот высшая степень владения драматургическим мастерством. Вот чего я хочу достичь.
— Да будет успешным это ваше восхождение на искомую вершину… А завершим эту нашу встречу стихами Верлена:
…Хребет риторике сверни.
…Пускай стих выболтает сдуру
Все, что впотьмах, чудотворя,
Наворожит ему заря.
Все прочее — ли-те-ра-ту-ра.
* P.S. «В 2005 году Азимов вызвал из Москвы известную писательницу Асель ОМАР в качестве второго режиссера. Но то ли чутье изменило Сергею Жумабаевичу, то ли умеющий писать снимать не может, однако пробный видеоматриал Омар был отправлен в корзину» (Байтукенов Тулеген. День ангела // Газ. «Время». 2006, 28 дек. С. 13).
