Жизнь в радость

ТРОПА К ЭДЕЛЬВЕЙСУ                

Высшие ценности в Республике Казахстан – человек, его жизнь, права и свободы. Это всем известное конституционное положение является не просто чеканно сформулированным декларативным постулатом, но для немалого числа наших соотечественников являет собой основной элемент их личного гражданского самосознания и составляет практический смысл их профессиональной деятельности.

В их числе – доктор педагогических наук Роза Айтжановна Сулейменова, генеральный директор Национального научно–практического центра коррекционной педагогики.

ЖИЗНЬ – В РАДОСТЬ

– Роза Айтжановна, не только у казахов – у многих народов счастливые родители при наречении любимого дитяти нередко с его именем что–то связывают.

– Меня нередко спрашивают: Роза – это полная форма твоего имени, или ты, к примеру, Рауза? Нет, я именно Роза. Мои родители были идейные коммунисты, и меня так назвали в память пламенного борца за дело рабочего класса Розы Люксембург. Клара, старшая моя сестра, стала тезкой Клары Цеткин, инициатора установления Международного женского дня 8 Марта, а наш двоюродный брат получил имя Тельман – в честь Эрнста Тельмана, немецкого коммуниста, погибшего в фашистских застенках.

– Итак, на протяжении всей своей жизни вы несете «знамя имени» германской революционерки. В советские годы это обстоятельство вам, наверное, как–то аккомпанировало. А сейчас?

– Говорить, что я связывала свое имя с той эпохой или тогдашней политикой я не могу. Я училась в русской школе в городе Гурьеве (нынешний Атырау). В классе было немало казахов, но их всех почему–то называли русскими именами. Мажит – Миша, Серик – Сергей… А мое имя не было никакого смысла переиначивать. Роза – цветок на любом поле.

– Когда сменилась эпоха, вам, видимо, не пришлось преодолевать внутреннего противостояния с новым временем?

– В общем-то, нет. Суверенитет раскрепостил многих казахстанцев, дал выход частной инициативе. Я с ранних лет была активной, деятельной. С полным на то правом могла бы повторить классическую фразу: «В детстве у меня не было детства». С восьми-девяти лет я нянчила двух своих братишек. А когда пошла в девятый класс, сестра Клара, уже студентка, родила дочку, и я денно и нощно ухаживала за племянницей.

Мало того, что у нас в семье было своих пятеро человек, к нам приезжало множество родственников из районов – кто в больницу, кто на учебу. Хотя Гурьев был областным центром, но гостиничный сервис отсутствовал. И как это принято у казахов, все останавливались и подолгу жили у нас, в типовой трехкомнатной квартире, где никогда не обитало меньше одиннадцати человек. Как только мы все там умещались! И ведь жили все очень дружно.

При всем при том я еще была секретарем комсомольской организации школы, вела лекторскую группу, а чуть раньше занималась в танцевальных кружках.

– А тут еще ухаживания, влюбленности, свидания!

– Честно скажу – чего не было, того не было. Видимо, так нас воспитали: умри, но не отдавай поцелуя без любви. А может быть, как я сама себя понимаю, у меня всегда какая–то доля прагматизма была. Я никогда не теряла голову. Вся жизнь проходила в трудах и заботах. До окончания одиннадцатилетки я, как говорится, не видела белого света. И даже решила вообще не выходить замуж – так надоело мне быть нянькой!

– Насколько же вас хватило? В каком возрасте вы стали мамой?

– В тридцать лет.

– Уже будучи дипломированным специалистом?

– Даже кандидатом наук.  

– А вышли замуж – по любви?

– Конечно! В 27 лет. Скажу вам как мать двоих детей (вторую дочку я родила спустя почти шесть лет): это чисто советские установки, что надо рожать непременно до 30 лет. Расцвет детородного возраста – от 25 до 30 с небольшим лет. С учетом и физиологического фактора, и социального. Матерью надо захотеть стать. Осознанно! Для этого нужно созреть – чтобы и выносись ребенка нормально, и воспитать его достойно. Мама в 18-19 лет сама еще дитя, она растет вместе со своим чадом. Что она может ему дать?

– Простите за не совсем, быть может, деликатный вопрос. Что вам позволяет сохранять столь «цветочную» форму?

– Спасибо! Наверное, в первую очередь – душевное равновесие, внутренний покой.

– В наше-то время…

– Да. А что? Я не бегаю ни за какими миражами, ни за чем. Не пытаюсь никуда «влезать». Я точно знаю, чтó мне надо.

– Не ввязываетесь в политические вопросы…

– Я в них «ввязываюсь» только в том случае, если вижу свой профессиональный, гражданский интерес. По любой теме я имею свое собственное мнение, которое я высказываю только тогда, когда это бывает необходимо. Ни в каких так называемых тусовках не участвую. В этом смысле я не «светская дама». Мне это не нужно. Я знаю людей, которым ради такого вращения приходится чем–то жертвовать, в чем–то себя ломать. А я живу, делаю свое дело – и все.

– Не будучи членом какой-то политической партии…

– Абсолютно! Это исключено. Я и членом КПСС не была.

– Как ваша гражданственность соотносится со сферой вашей профессиональной деятельности?

– Вспомним начало 1990-х годов. Период всеобщего развала. И вдруг я, завкафедрой специальной педагогики в КазПИ им. Абая, выступаю с идеей создания в республике целостной системы социальной образовательной и медицинской поддержки детей с нарушениями в развитии. Но в том–то и дело, что не «вдруг»! Мне ведь довелось стать пионером дефектологического образования в Казахстане. Еще в 1977 году я организовала в этом вузе первый в высшей школе страны дефектологический факультет.

После окончания дефектологического факультета в Московском пединституте им. Ленина (теперь это педагогический университет) и аспирантуры в НИИ дефектологии Академии педагогических наук СССР (ныне это Институт коррекционной педагогики Российской академии образования) я в 1974 году защитила кандидатскую диссертацию по проблемам обучения умственно отсталых детей (олигофренопедагогика). Дефектологию с недавних пор стали называть специальной педагогикой.

– Это сфера, смежная с медициной?

– Это междисциплинарная, «многоблочная» наука, сочетающая медицину и психологию (во всем спектре отраслей), физиологию высшей нервной деятельности и психолингвистику, психофизиологию речи и письма и педагогику (общую и специальную). Однако мы – педагоги, а не врачи. Те лечат всякого рода нарушения в развитии. Мы же занимаемся развитием человека, имеющего какие–либо нарушения. Вот в чем принципиальная разница! Например, дети с синдромом Дауна. Или глухие и слабослышащие. Слепые и слабовидящие. Или дети с последствиями церебрального паралича. Хотя все эти нарушения необратимы, бросать таких детей на произвол судьбы нельзя. Их надо развивать, чтобы человек жил, учился, овладел профессией. Чтобы он чувствовал себя полноценной личностью, полезным членом общества, был способен завести семью и посильно трудиться.

– Роза Айтжановна, попрошу уточнить. Вы выросли в счастливой, многолюдной и многодетной семье…

– И вдруг – дефектология? Вообще-то, мне с ранней юности нравилась психология. Я любила читать книжки о таинственных явлениях человеческой психики. У одной моей одноклассницы-отличницы была большая домашняя библиотека. И там однажды мне на глаза попался «Дефектологический словарь». Я узнала, что дефектология – это раздел педагогики. Он изучает особенности развития детей с физическими недостатками и нарушениями психики и разрабатывает методы их воспитания и обучения. Этот словарь я с интересом полистала, что-то где-то в сознании отложилось.

И вот по окончании школы я приезжаю в Москву, поступать в МГУ на отделение психологии, входившее в составе философского факультета. Однако в те годы на ряд специальностей принимали только тех абитуриентов, кто имел двухлетний трудовой стаж. И у меня документы не приняли. Но одна из членов приемной комиссии (я помню ее фамилию до сих пор – Галузо) посоветовала мне подать документы на дефектологический факультет, где тоже преподается психология, но там не требуется стаж. Некоторое представление о дефектологии у меня было, я пошла и поступила.

– Когда вы закончили вуз и начали работать, вас не ошеломила необъятность поля приложения ваших сил?

– Поле дефектологии, особенно у нас в Казахстане, было почти не возделано. Одна из причин – это то, что она, как и психология, и педагогика, была идеологизаирована. Почти вся ее проблематика носила закрытый характер. Принято было считать, что при социализме все члены общества должны быть нормальны. Так, умственно отсталых лиц вообще не может быть, поскольку они или пережитки, или пока еще не искорененные остатки проклятого капиталистического прошлого. Как при таком подходе развивать науку? Все следовали в русле всеобуча: все дети школьного возраста должны сидеть за партой. Если ребенок имеет специфические особенности, его обследовала комиссия, куда входили заведующий областным отделом народного образования, инспектор по охране детства и прочие чиновники, которые не были специалистами-дефектологами. Дети распределялись по восьми типам специальных школ – в частности, для слепых, глухих, для лиц с задержкой психического развития, с тяжелыми речевыми нарушениями, с нарушениями опорно-двигательного аппарата, для умственно отсталых и т.д. Эта классификация все еще сохраняется у нас с советского периода.

Основы дефектологии (специальной педагогики) в бывшем СССР разрабатывала когорта блестящих, всесторонне образованных ученых. Назову такие имена, как Л.С. Выготский и В.П. Кащенко, Ф.Ф. Рау и С.Я. Рубинштейн. Но и они, при всем их творческом потенциале, не могли в силу вышеуказанной причины эту науку всесторонне развивать.

Особенность нашей науки в том, что она строго индивидуальна. Чтобы, например, умственно отсталого ребенка научить говорить, мыслить, слышать, читать и писать, надобно испробовать множество всякого рода «обходных путей» и технологий. Я считаю, что это супер-педагогика.

Я постоянно говорю коллегам из Национальной академии образования им. Алтынсарина: вы создаете массу программ и учебников в расчете на некоего усредненного ученика, на стандарт. Но ведь даже обычные дети растут в неодинаковой социальной среде, у каждого свои физические, физиологические и интеллектуальные возможности, разные темпы усвоения учебного материала и достижения искомого результата.

Издревле известен такой универсальный принцип образования, как индивидуальный подход. Но разве в нынешней общеобразовательной школе ему следуют? А вот в нашей системе он действует! Это и наша специфика, и наша гордость. Мы стремимся каждому ребенку составить отдельную программу его развития, его собственный образовательный маршрут, если применить современный педагогический термин.

– По-видимому, вообще весьма затруднительно найти ребенка, который бы субъективно отвечал всем объективным параметрам.

– О понятии «норма» специалисты много спорят.

– Если вспомнить Маяковского, «все мы немножко лошади. Каждый из нас по-своему лошадь».

– Есть, разумеется, и объективные критерии (планки) для любого возраста. В два месяца ребенок должен держать головку, у него должна быть реакция на звук, зрительное слежение. В 3-5 месяцев начинать «гулить». В год ходить, владеть простой фразовой речью и т.д. До определенного возрастного рубежа мозг еще не успевает созреть для математического, скажем, мышления, и озадачивать его бесполезно. Любой человек, чтобы освоить какое–либо понятие, должен пройти весь путь подхода к нему. Это путь индивидуальный. И характер воображения, способность к творческому восприятию действительности у каждого человека тоже всегда свой.

Специальная, коррекционная педагогика имеет дело с нарушениями, возникшими в силу той или иной причины. Например, ребенку 1-2-х лет были назначены сильные дозы антибиотиков, в результате оказались нарушены слуховые нервы. Есть и внутриутробные приобретения. Недавно к нам привели двоих детей с неразвитыми ушными раковинами, без отверстий. Это может быть следствием и генетических заболеваний, и травм при родах, и малокровия матери… Проблем много.

– Как их разгрести?

– Главная наша задача – работать с теми детьми, которые явились на этот свет Божий и имеют риск отставания, или отставание, или нарушение в своем развитии. И развивать их. Право на жизнь священно, и мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы такой ребенок в предстоящей ему взрослой жизни мог жить самостоятельно. Важно своевременное выявление любого риска или отставания. Если они обнаруживаются, надо незамедлительно начинать работать с родителями и с самого раннего возраста ребенка заниматься его развитием.

– Всегда ли родители оказываются подготовленными к контакту с вами и к работе со своими детьми?

– Бывает, что родители, чей ребенок в пять лет еще не говорит, считают, что это пустяки. Мы разработали систему раннего выявления и диагностики детей в возрасте от нуля до трех лет. Эта система была узаконена в 2002 году специальным государственным актом – Законом РК «О социальной медико-педагогической коррекционной поддержке детей с ограниченными возможностями». Подобные акты приняты только в Литовской Республике и Республике Беларусь.

– Как реализуется эта система на практике?

– Пока вся эта работа на местах взвалена на плечи участковой патронажной медсестры. Сотрудники нашего Центра провели хронометраж ее рабочей занятости, и выяснилось, что она мало что успевает делать. Еще не организована развитая система кабинетов развития детей раннего возраста в системе первичной медико-санитарной помощи, которые можно было бы создать на базе кабинетов здорового ребенка, которые существовали в советский период. Но на новой методологической основе. Мы готовы оснастить их всем необходимым. Эти кабинеты должны обследовать детей, просвещать и консультировать родителей, а также, при необходимости, направлять детей на более углубленное обследование. В этом плане мы сейчас формулируем изменения и дополнения в развитие вышеназванного Закона 2002 года.    

– Ваш Центр не один воин в поле?

– Нет, конечно. Предлагаемая нами система без особых хлопот вписывается в систему Минздрава РК. Хотя сам Центр находится в системе другого Министерства – образования и науки, но мы работаем также и с Министерством труда и социальной защиты. Наша проблематика, повторю, носит межведомственный характер. Одним нам ее не поднять, всех вопросов не решить.

– Итак, вы поневоле сидите на трех ведомственных стульях, что не может не создавать вам дополнительных организационных трудностей.

– Чтобы свести их к минимуму, должны быть четко прописаны механизмы межведомственного взаимодействия. Необходимо сказать, что сегодняшнее отношение министерств, ведомств и общества в целом к проблемам детей с ограниченными возможностями прогрессивно отлично от того, что было на первых порах. В 1992 году мне в официальных кабинетах заявляли: «Мы и для обычных-то детей не можем учебники написать, а тут вы со своими необычными!» Однако после принятия в 2002 году упомянутого Закона в стране стали открываться новые типы организаций. Хотя многие сейчас ратуют за ликвидацию специальных интернатов, полагая, что все дети должны воспитываться только в семье, я считаю, что нередки случаи, когда ребенку с определенными нарушениями лучше жить в интернате в условиях концентрированной помощи.

Но в принципе, конечно, детям лучше и жить в своей семье, и учиться в обычной школе. Это называется интеграцией детей со специальными нуждами в общеобразовательный процесс. Такой ребенок имеет право посещать общеобразовательную школу, и она обязана принять его таким, какой он есть. Учитель должен знать особенности работы с ним. Если ребенок слабослышащий, школа и органы соцзащиты должны его обеспечить слуховым аппаратом, другими специальными техническими средствами.

– Не станет ли он объектом издевательств со стороны других детей? Ведь детей независимо от возраста, как известно, отличает определенная степень агрессивности и нетерпимости.

– Нигде в цивилизованных странах нет ничего подобного. Почему же мы в Казахстане должны это предполагать? Многое в создании нормальной обстановки в школьном коллективе зависит от учителя, который обязан понимать проблему и контролировать ситуацию.

– Вдруг учитель станет нервничать из-за того, что данный ученик, требуя особого к себе внимания, тормозит учебный процесс?

– Не должен нервничать. Если же нервничает, значит, не профессионален. Я видела в Великобритании, как успешно работает учитель в классе, где в числе 32 учащихся находились такие дети, и ничто не тормозило ход урока и никто никого не дискриминировал. Я видела ребенка с тяжелыми последствиями церебрального паралича, который на коляске сам ездит в общеобразовательную школу. Не двигая ни руками, ни ногами, управляя коляской с помощью голоса и подбородка. Сейчас в мире существует огромное количество поистине сказочных технических средств.

– А чем плоха сеть специальных учреждений, когда слабослышащие, слабовидящие или умственно отсталые дети учатся в среде себе подобных?

– Мы не можем в каждом городе открыть спецшколы по всем возможным направлениям.

– Не смягчат ли проблему областные или межрегиональные интернаты?

– А вы подумайте, кто из родителей согласится отправить своего ребенка из Алматы, где не окажется подходящей для него школы, скажем, в Атырау? Каждый ребенок, независимо от своих особенностей, должен иметь равный доступ к образованию и равные возможности для развития. Мы обязаны на деле следовать этому принципу, если хотим, чтобы наше общество становилось демократичным. Такова моя гражданская позиция, и я стараюсь как профессионал вносить посильную лепту в это благородное дело.

– Позвольте поставить вам диагноз. Вы совершенно розовая (приходится, извините, обыграть ваше имя – Роза) идеалистка.

– Ничего подобного! Весь этот мой «розовый идеализм» содержится в положениях Закона 2002 года. И он уже реализован. Хотя бы в том, что появились новые типы организаций – реабилитационные центры, подобные тому, который я смогла создать, а также кабинеты психолого-педагогической коррекции. Они дают возможность не отрывать детей от семьи. Кроме того, мы ведем разнообразные научные исследования, в том числе по инклюзивному образованию (inclusion по-английски – «включение»), когда дети, имеющие те или иные нарушения, учатся на общих основаниях в общеобразовательной школе. Разрабатываем соответствующие нормативы с привлечением международных экспертов. Наш Центр должен получить специальный государственный заказ от Минобразования и науки РК.

– Пока что это чисто теоретические моменты?

– Отнюдь. Стихийная интеграция уже идет. Знаете, сколько у нас в стране детей с задержкой психического развития учатся в спецклассах при общеобразовательных школах? Свыше 75 тысяч.

– Значит, все–таки спецклассы. А я-то понял так, что эти дети интегрированы в обычные школьные классы.

– Видов интеграции много. Есть и такая, о которой говорите вы. Не так давно защитила диссертацию моя соискательница, девушка с четвертой степенью тугоухости, которая закончила в свое время общеобразовательную школу. В нашем Центре работает незрячий юноша, который в этом году оканчивает Казахский университет международных отношений и мировых языков им. Абылай хана. Он переводит англоязычные материалы об интеграции. И хотя этот юноша окончил школу-интернат для слепых детей, в вузе он занимается в обычной группе. И общество, и школа должны повернуться лицом к таким гражданам. И уже начинают поворачиваться.

В соответствии с Законом 2002 года была открыта республиканская бюджетная программа обеспечения организаций специального образования специальными техническими средствами. Наш Центр поставляет им через тендеры различное реабилитационное оборудование. Это и читающие машины для слепых, брайлевские дисплеи для работы на компьютере, и тренажеры для развития всех видов ощущений и чувств и общей двигательной активности и тактильной чувствительности…

– Роза Айтжановна, позвольте вопрос «на полях». Вы в горы ходите?

– Я не горный турист. Просто люблю выехать куда-нибудь в ущелье – подышать чистым воздухом. Как–то в молодости я нехотя, шаг в шаг за мужем поднялась на какую-то горку и глянула вниз: Ой, красота-то какая! А муж смеется: «Вот так дураков к счастью ведут!»

– Однако вашу жизнь, так благополучно сложившуюся, вполне можно уподобить восхождению.

– В принципе – да. Но свой «рюкзак» я всю жизнь тащу сама. Никакая влиятельная рука меня никогда не проталкивала, никто не покровительствовал. Ни в вузе, ни в науке, ни на работе.

– Что в вашей профессиональной жизни можно было бы сравнить с взятием вершины? Когда бы вы могли воскликнуть, что здесь вот, здесь сорван «эдельвейс успеха»!

– Не могу сказать… Каждый раз, как сделаешь что-то важное, достигнешь чего–то, то сразу видишь, что еще то не завершено, другое не доведено.  Я уверена, что неудовлетворенность, неуспокоенность – это нормальное самочувствие профессионала. Большой успех всегда за горизонтом.

– Что ж, не будем заглядывать в заоблачные дали. Какова задача завтрашнего дня?

– О, их много. Участие в тендерах, совершенствование лабораторных исследований, разработка учебников и учебно-методических комплексов…

– А главная? Самая актуальная? В республиканском масштабе.

– Прежде всего – подготовка и переподготовка кадров на базе нашего Центра. Организация полутора-двухгодичных курсов для приобретения учителями–практиками специального педагогического образования по всем тем направлениям, о которых я вам сегодня рассказала.

– Что ж, желаю вам поскорее сорвать этот свой «эдельвейс».