Пишу не для себя. 15 июня 2006 года
ГОСТИНАЯ «ВЕЧЕРКИ»
Сегодня у нас в гостях заслуженный работник культуры Республики Казахстан Толепберген ТОБАГАБЫЛ. Видный казахский писатель и журналист, удостоенный в свое время престижного в электронных СМИ почетного знака «Отличник телевидения и радио СССР» встретил недавно свой 70-летний юбилей.
ПИШУ НЕ ДЛЯ СЕБЯ
— Я к вам добирался довольно долго из-за автомобильных пробок, — начал разговор Толепберген Абенович. – И, как давний алматинец, хочу с первых минут пребывания в редакции «Вечерки» высказать слова признательности главе города Имангали Тасмагамбетову за то, что он целеустремленно и динамично стремится решить транспортные проблемы города. Строятся новые развязки, пробиваются улицы и проспекты, заново задышал «Метрострой». Неужели об этих пресловутых пробках на улицах южной столицы мы будем в скором времени только вспоминать? С облегчением и юмором.
— Токе, вопрос по ассоциации. Как вы решаете проблему словесных «пробок» в работе над текстом — в художественной прозе или журналистике? Когда вдруг останавливается процесс.
— Тогда бросаю все. Иначе можно впасть в заблуждение. Потом, может быть, через день, возвращаюсь. Хожу по кабинету, слоняюсь по квартире, выхожу на балкон… Искомое слово возникает неожиданно. Я постоянно себя редактирую. Я сам себе жестокий враг. Иногда крушу целые страницы написанного текста: не так!
— Отчего эта щепетильность?
— От осознания личной ответственности за свое слово. Если читателя не затронешь, зачем ты нужен? Ложное слово его отшатнет. Ты должен быть признан читателем — и как писатель, и как журналист.
— Особое отношение к слову — наверное, все-таки не врожденное свойство? Оно от научения и воспитания литературного. Кто вас такому отношению учил?
— Чувство слова — шестое чувство писателя, природное чувство. Но это не исключает учебы. Нет смысла копировать мастера — Льва Толстого, скажем, или Абдижамила Нурпеисова. Вот Чингиз Айтматов. Мог бы он подражать Мухтару Ауэзову, своему учителю? Наверное, мог бы. Но он предпочел, как говорил великий русский певец Сергей Лемешев, «не подражать, а изучать» стиль великого маэстро. И потому стал «Чингизханом» мировой литературы.
— Как писатель определяет свое место в литературной иерархии?
— Это дело не его. Читателей. Причем читателей следующих поколений. Они скажут, кто есть кто. Ауэзов — вершина казахской литературы, а как его сегодня критикуют! За то, что отступил от исторической достоверности при создании образа Кунанбая — отца Абая. Сам Абай говорил: «Не меня надо возносить, а отца моего достопочтенного». Иначе говоря, славить надо генетику, пример старших, традиции воспитания.
— Вы родом из Кызылординской области, с берегов Сырдарьи. Для мало-мальски начитанных людей за этими географическими реалиями стразу встают образы поэта Аскара Токмагамбетова, академика-литературоведа Мухамеджана Каратаева. Как думаете, имеет для писателя значение место его рождения?
— Влияет среда. Кызылординская земля — страна поэзии. Она дала народу многих мастеров художественного слова. Базар-жырау, Турмагамбет Изтлеуов, Омар Шораяков… Всех не перечислить. В 1926 году, вскоре после того, как г. Перовск (бывший г. Акмечеть) был переименован в Кзыл-Орду и стал столицей советского Казахстана, вышло постановление правительства республики о создании Казахской ассоциации пролетарских писателей. И Сакен Сейфуллин, и Сабит Муканов работали тогда там. Абдильда Тажибаев был разносчиком газет. Город помнит его голос: «Покупайте газету «Енбекшы казак»! Так называлась тогда «Социалистик Казакстан» (нынешняя «Егемен Казакстан»). А поэт и писатель Калмакан Абдыкадыров работал кучером в редакции. Вот с чего начинали многие наши именитые литераторы.
И старший брат моей матери, мой дядя Сеил Дурусов — знаменитый в прошлом поэт. Он был учителем Аскара Токмагамбетова, который посвятил ему стихотворение. И моя мама тоже поэтесса была. Она даже письма писала в стихах. И мои родственники по линии дяди стихи сочиняли. И старшая сестра моя, живущая сейчас в Шымкенте, пишет стихи до сих пор, красивые стихи. Все это на меня влияло. Я пошел в школу не в семь, а в девять лет. Шла война, мы в ауле нашем жили бедно, мне не во что было одеться. Писать стихи я начал еще в 4-м классе. Впервые мое стихотворение увидело свет в областной газете еще в 1955 году. Это я считаю началом моего творческого стажа. Я вместе с Насреддином Сералиевым, Саги Жиенбаевым, Саидом Баязитовым и другими, ставшими потом известными писателями, входил в областное литературное объединение, которым руководил А. Токмагамбетов.
После службы в армии я был принят литсотрудником в теренозекскую районную газету, тогда как даже дипломированные журналисты работали корректорами. Сыграло роль то, что, начиная с восьмого класса, мои информации и корреспонденции печатала газета «Лениншыл жас» (ныне «Жас Алаш»). В Алма-Ату я приехал в 1962 году, здесь закончил отделение журналистики филологического факультета КазГУ.
— А когда вступили в Союз писателей?
— Довольно поздновато: в 1974 году. Я об этом и не думал, пока поэт Хамит Ергалиев не сказал мне: «Ты что!..» И сразу дал рекомендацию. При приеме решающее слово было за нашим классиком Габитом Мусреповым. Процедура была такая. Габит Махмудович брал книгу претендента, выборочно прочитывал отдельные страницы и, если ему не нравилось, бросал на стол: «Не пойдет!» И я через это чистилище прошел. Стоим мы в коридоре, переживаем. Выходит Калихан Искаков, секретарь приемной комиссии, и говорит очень вежливо одному из нас: «Вас на потом оставили». Ну, а нас, тех, кто прошел, пригласили в кабинет и поздравили.
Вообще-то, я считаю, членство в Союзе писателей — вещь необязательная. Разве Абай, или Махамбет, или Шакарим были его членами? И в США подобной организации нет.
— Что питает тягу к сочинительству, что влечет к письменному столу?
— С пером в руке я сам себе владыка. Никто надо мной не нависает — ни Абай, никто. Иначе я бы не мог писать. Пишу и беспощадно редактирую. Чтобы как можно более точно и для читателя убедительно жизнь отразить. Жизнь своего духа. И картины бытия. Это, я думаю, мечта, цель и задача каждого, кто берется за перо. Не для славы. Для правды.
Когда творили, например, Ахмет Байтурсынов, Миржакип Дулатов — они запечатлевали свое время, ставшее сейчас историей. Их произведения — это своего рода документы той эпохи. Та же газетная статья, где взволнованный автор поднимает злободневный вопрос текущего момента, завтра, когда и время это утечет, и вопрос вроде бы утратит актуальность, станет бесценным интеллектуальным достоянием для новых поколений, духовным наследием.
Как Абай о своей эпохе писал! Как своих современников изобличал! Как критиковал недостатки родного народа!.. Никого из его ровесников давно уже нет. А мы воспринимаем Абая как сегодняшнего поэта и современного мыслителя. Потому что, увы, ментальные черты народа с той поры почти не изменились, не усовершенствовались.
— Наверное, любой народ тащит на себе родимые пятна своих праотцев. Не делает ли это труд просветителей в принципе бесполезным?
— Ни писатель не решает проблем, ни журналист. Ведь ни тот ни другой не хан и не царь, не президент и не премьер-министр. Они только ставят вопросы и освещают проблемы со всем пафосом духовного негодования и во всем блеске литературного мастерства. И этим исполняют свой долг, или «завещанный от Бога», или взваленный на них профессией.
Посмотрите, сколько в наше время исписано публицистических страниц о коррупции, разлагающей общество, о необходимости расширения и укрепления функций казахского языка. «Ратники пера» свое слово сказали. Дело за «военачальниками». Многие русские классики ратовали за нужды народа — от Радищева до Льва Толстого! Толстой не раз обращался к царям. Даже на смертном одре диктовал своему сыну Сергею письмо на высочайшее имя. Толстой умер. Царя убили. Большевики проблем не только не решили, но еще больше все запутали.
— Иной раз лик грядущего вернее угадывается в приметах природы, чем в текущих социально-политических явлениях. В вашей повести «Поймешь ли ты меня?» старики судят о характере предстоящий зимы по такой вот детали позднего ноября. Если осина не сбросила листву и крона ее почти еще зеленая, то зима будет мягкой. Где вы прознали про эту примету?
— Услышал от аксакалов.
— В своих прозаических произведениях, написанных в минувшую эпоху, вы романтично и драматично отражали жизнь в ее советских реалиях. Я говорю о ваших повестях «Еще одна осень» (о жизни верблюдоводов), «Судьба» (о буднях послевоенного аула), «Ненастный день весны» (о первой любви), которые вместе с вышеназванной повестью вошли в книгу «Время жить», изданную на русском языке.
— Тогда все взирали на жизнь через «партийные очки». Куда было деваться?
— Теперь писатели свободны…
— Хо Ши Мин сказал: «Свобода — прежде всего!»
— Это многие, наверное, могли бы сказать.
— Да, но не каждый — Хо Ши Мин. И умудренный жизнью рисовод нередко правильные мысли высказывает. Но если их произносит президент, то весь Вьетнам будет говорить: «Это дедушка Хо сказал!»
Так вот о свободе… Одного балкарского чабана, который почти сто лет пас скот в горах, спросили, в чем причина его долголетия. Он ответил: у меня отродясь начальника не было, и я никогда не носил часов.
Главная же моя проблема не в свободе слова. И даже не в моей внутренней цензуре. В шкафу ждут своего часа папки с сотнями исписанных страниц. Писатель в наше время, как правило, сам финансирует издание собственных книг. У меня таких денег нет. Но даже если что-то издашь, все проблемы по реализации тиража лягут на тебя же. Не буду же я в свои 70 лет книгоношей. Хотя сами тиражи прозы просто смешны: 1000 экземпляров, когда в одном только моем Бостандыкском районе проживают триста тысяч человек.
— На какого читателя рассчитаны ваши будущие книги?
— На мыслящего. Еще в последнее советское десятилетие, самое кризисное, я из-за трудностей преодоления издательских барьеров (попробуй сохранять хладнокровие, когда тебя постоянно вычеркивают из планов) перешел на публицистику. Это, например, эссе «Жить и быть», статья «На чьей земле мы живем?», заметки «Давайте учиться любить свой народ». Отклики на них шли и от казахских, и от русских читателей со всего Казахстана. Вот недавнее мое интервью — «Страна будет относиться к тебе как к сыну, если ты сам, как сын, будешь относиться к своей стране». Оно было напечатано 20 мая в газете «Егемен Казакстан».
— Заголовок звучит афористично. Я вообще заметил, что вы склонны орнаментировать свои тексты крылатыми выражениями. Их можно встретить и в вашей художественной прозе, и в публицистике. Например, в эссе «Жить и быть» трогает сердце меткая фраза: «Сорванный цветок скоро осыпается». Это об утрате кровных связей человека с родной землей и языком.
Ваше последнее интервью пока не переведено на русский. О чем оно?
— Здесь четыре раздела: «Родная земля — наша колыбель», «Каким обязан быть аким», «Твои горизонты — простор языка» и «Как жить, как быть?» Последний раздел посвящен моральным принципам Корана, который является нравственным кодексом человека. Как и Библия. Так вот, мне сейчас звонят со всех концов страны.
— Темы ваших выступлений вам заказывают редакторы газет?
— По заказам шьют обувь сапожники. Я пишу, когда тема рвется из сердца.
— Вы не только писатель, но и известный в Казахстане радио- и тележурналист. Около тридцати лет работали главным редактором в системе Гостелерадио Казахстана. Из них почти два десятилетия возглавляли Главную литературно-драматическую редакцию Казахского радио.
— Сейчас в телерадиокомпании «Казахстан» уже нет былой отраслевой структуры. Богатейшие фонды, накопленные за десятилетия творческой работы мастеров литературы и искусства в содружестве с асами телерадиожурналистики, ждут своего возрождения в национальном эфире. Я уверен, что когда-нибудь здесь будет начат подъем «залежных земель» в этой сфере национального культурного наследия. В «Алтын кор» (Золотом фонде) Казахского радио немало спектаклей по моим радиопьесам и инсценировкам лучших произведений наших классиков и современных писателей. Их новая жизнь в эфире могла бы стать праздником для сотен тысяч слушателей, помнящих славные традиции Казахского радио.
— Были вы и членом сценарной коллегии студии «Казахтелефильм», участвовали в создании документальных телефильмов и фильмов-концертов. Есть, видимо, и ленты, снятые по вашим сценариям?
— Их три. Одна называется «Вершина». Он о Мухтаре Омархановиче Ауэзове. От данной темы все сценаристы отказывались из-за отсутствия «сырья» — материалов для фильма. Когда я осознал всю непомерную сложность задачи, было уже поздно: я связал себя договором. Лейла Мухтаровна, дочь писателя, помогала мне всем, чем только могла. Но иконография оказалась чрезвычайно бедной: мало фотографий, скудная кинохроника. Я исчерпал фактически весь ауэзовский «видеоряд», до последнего кадра, из центральных и мемориальных архивов. Больше не осталось ни одного неиспользованного кинофотодокумента. На этом пути теперь возможны только повторения.
Второй мой фильм, посвященный прославленному когда-то чабану из Жетысу Мукану Коккозову, был выдвинут на Всесоюзный смотр телефильмов, который проходил во Владивостоке и завоевал диплом. Я там познакомился с великим диктором, народным артистом СССР Юрием Левитаном. Какая мощь и голоса, и личности!
А героями лирической видовой ленты «Этот длинный весенний день» стали погонщик верблюдов и один из его подопечных. Мы смонтировали фильм только на музыке, без текста. Верблюд, вообще, очень любопытное создание. Как бы далеко его не отвели, он обязательно вернется на старое место. В шутку сказать, верблюд лучше любого поводыря знает географию и ономастику.
— Эта шутка приобретает особый колорит, если знать, что вы до того, как обрести статус лица, получающего пенсию «за особые заслуги перед Республикой Казахстан», работали начальником отдела терминологии и ономастики в Комитете по языкам Кабинета Министров РК.
Но вернемся в писательский мир. Как бы вы оценили качество языка современной казахской художественной литературы?
— Оно разное. Есть произведения, написанные очень богатым языком, они возрождают традиции красоты, свойственные художественной речи Беимбета Майлина или Жусупбека Аймауытова. Особенно мне импонирует манера Калихана Искакова. Но печатаются и такие сочинения, где глаз о строчки спотыкается. У их авторов нет ни должного знания языка, ни чувства слова. Дефицит художественности изложения компенсируется слабенькой публицистичностью. Надежда моя на тех молодых прозаиков и поэтов, что олицетворяют, как мне думается, яркое будущее казахской литературы.
— Когда вы в последний раз бывали на родной кызылординской земле?
— В 2005 году, в дни, когда отмечалось 80-летие переноса из Оренбурга в Кзыл-Орду столицы советского Казахстана. И в ноябре, в связи со 100-летием Аскара Токмагамбетова. /Инициатором этих торжеств был аким Кызылординской области Икрам Адырбеков, интеллигентный, образованный человек. Помню, он пригласил к себе местных поэтов и писателей и предложил представить свои рукописи, пообещав достойные издать.
По его инициативе в областном центре открыты памятники выдающимся сынам казахского народа и кызылординской земли: демократу, борцу на национальную независимость Казахстана Мустафе Шокаю и жертвам сталинского террора 1930-х годов — государственному деятелю Султанбеку Ходжанову и первому наркому культуры республики Темирбеку Жургенову.
2006 год объявлен в Кызылординской области Годом искусства. Оживает Малый Арал, в областной центр пришел природный газ. Всё это явные признаки цивилизованности жизни моих земляков./
— Вам, конечно, приходится встречаться с читателями. Каков он — современный книголюб?
— Разборчивый. Он знает цену слову. Его не обмишуришь пустоцветами. Вот для него я и буду готовить к печати и ранее не публиковавшиеся свои произведения, и давние повести и рассказы в обновленной редакции. Эти книги, как я надеюсь, увидят в конце концов свет. И радость в сердцах читателей.
Сергей ИСАЕВ
