Ответ на предложение. 7 апреля 2007 года
Алматинский театр «АРТ-и-Шок» поставил пьесу А.П. Чехова «Предложение».
Наш корреспондент побывал на спектакле с тем самым «Компетентным зрителем» (kz), в паре с которым он уже не раз откликался на премьеры в разных театрах.
В театральных схватках победы и поражения
определяются разногласиями публики
Карло Гоцци
ОТВЕТ НА «ПРЕДЛОЖЕНИЕ»
– Позвольте, разве это премьера? В театральной программке сказано, что она состоялась еще 16 июня 2006 года.
kz: Да это, кажется, уже двадцатый показ. И слава богу! Хотите знать, что говорил на этот счёт Вс. Мейерхольд? «Спектакль на премьере никогда не бывает готов. – Он доспевает только на зрителе. Поэтому я говорю критикам: судите нас после двадцатого спектакля. Но театральным администраторам хоть кол на голове теши – будут приглашать критиков на премьеру».
– Мейерхольд создал свой театр в 1920 году. Этот новаторско-экспериментальный феномен был назван «восстанием на базаре искусства». Театр «АРТ-и-ШОК» – перчатка, брошенная на заре ХХΙ века юной труппой замшелому академизму.
Два этих театра, так далеко разведенные во времени, роднит, я думаю, одно: самобытная дань сценической условности.
kz: Мейерхольд бы на ваши слова усмехнулся: «Утверждать, что природе искусства свойственна условность, – всё равно, что говорить, что еде свойственна питательность».
– Знаете, у меня появляется ощущение, что сам Всеволод Эмильевич сейчас где-то здесь, рядом с нами.
kz: Что ж, он ведь тоже ставил эту пьесу в 1935 году в своем сборном спектакле «33 обморока» по одноактным шуткам Чехова. Но не пора ли нам в фойе? Глядите-ка, здесь добрая сотня зрителей. И сплошь молодежь.
– Рояль и барабан джазово наяривают популярный когда-то фокстрот Александра Цфасмана «Неудачное свиданье». Прелестный текст написал для него «простой советский инженер» Владимир Трофимов. О нем сейчас почти все забыли, а песенку поют:
С утра побрился
и галстук новый
в горошек синий
я
надел.
Купил три астры,
в четыре ровно
я прилетел!
Шлягер начала 1930-х. Не странноватую ли «интродукцию» приложил театр к пьесе, написанной в конце 1880-х? И эпоха была иная, и другая музыка гуляла на дворе: «Гитары звон и сердца стук – не вздохи ли сердечных мук?»
kz: Думаю, суть сей музыкальной завязки прозрачна. Еще до начала спектакля зрители, перешагнув через времена, должны начать погружение в среду сюжета. В сватовской визит 35-летнего франтоватого землевладельца Ломова (арт. Павел Пермяков) к его соседу по поместью Чубукову (арт. Игорь Личадеев), чья дщерь – Наташа, девица последней степени спелости, томится в бесконечном ожидании восторгов Гименея (арт. Галина Пьянова).
Кстати, этот же фокстрот режиссер Маттиас Лангхофф из Генуэзского театра включил в свою версию гоголевского «Ревизора».
Когда он в 2003 году показал спектакль в Москве, рецензенты-пуритане заклевали его за стриптиз-шоу и скоморошескую безвкусицу на потребу «дуры-публики».
И спектакль театра «АРТ-и-ШОК» – для кого-то, наверное, балаган на грани фола. Его «сварганила» Анна Зиновьева – режиссер учебного театра Новосибирского театрального училища и актриса областного театра драмы «Красный факел».
– Итак, Ломов заявился свататься. Однако после холостяцкой пристрелки выясняется, что и гость, и хозяева неуступчиво претендуют на вклинившуюся между их землями пустошь «Воловьи Лужки». И разражается ярая, захлебывающаяся канонада перекрестных оскорблений.
В этой схватке два общих победителя – «бес противоречия» и азарт любой ценой настоять на своем расчёте. Предложение руки и сердца оборачивается беспардонным фарсом.
kz: Обратите внимание – всё действо карусельно вращается вокруг «гвоздя», постоянно торчащего на сцене. Это кровать.
Она предстаёт то берегом речки, с которого Наташа удит рыбку. То пристанищем для поникших в одиночестве героев. А то используется и по прямому назначению – как ложе для их страстей (художник спектакля – Евгений Лемешонок, земляк постановщика).
– Сцена ужения впечатлила меня, знаете, чем? Это отточенный этюд, который мог бы сталь элементом мастер-класса главного режиссера театра «Арт-и-Шок» Галины Пьяновой при обучении молодых актеров «сценическому действию без предмета».
Но в спектакле данный элемент выпадает из целостного – «предметного» – постановочного решения. Чубуков плывет по реке в жестяной лохани – и всем понятно: это лодка. Ломов и партнеры попивают настоящую воду из обычных кружек. А вот удилище, лесу и крючок с наживкой нам подают отчего-то «беспредметно». Явная стилевая разноголосица.
kz: «АРТ-и-ШОК» дебютировал в 2001 году как театр пантомимы. И в своих «речевых» постановках актеры, видимо, не могут не поддаться искусу (или инерции?) щегольнуть этим пластическим умением. Даже ценой стилевой эклектики.
Мейерхольд предостерегал: «На сцене не может быть запрещённых приёмов, есть лишь неуместно и некстати применённые приёмы».
– Я обратил внимание и на еще одну несообразность.
Над поместьем анахронически витает дух более поздних эпох. Он веет из радиоэфира (и это до изобретения радио!). Слышны команды физзарядки, которую во времена СССР транслировало по утрам Всесоюзное радио. И новейшая хроника о терактах на Северном Кавказе.
Но Чехов-то тут причем? Вспоминается Грибоедов: «Шел в комнату – попал в другую».
kz: Думаю, радиоурок физкультуры – просто весёлая мина театра. Что же касается смертоносной мины в Махачкале, то посредством этой информационной нашлепки постановщики хотели, видимо, привнести в сознание зрителей мысль, что чеховский сюжет живуч в любые времена.
Это (да простит меня Всеволод Эмильевич) рецидив так называемой «мейерхольдовщины», как выражались рьяные критики великого режиссера.
…А теперь, как говорил профессор Серебряков в пьесе Чехова «Дядя Ваня», «повесьте ваши уши на гвоздь внимания».
Одна из в сюжетных интриг «Предложения» – земельный спор между помещиками. В наши дни подобные тяжбы между хозяйствующими субъектами, вкусившими сладость обладания частной собственностью, приобрели забытую в советскую эпоху злободневность..
И на эту капитализацию правоотношений в постсоветском обществе театр «АРТ-и-ШОК» отреагировал почти публицистически.
– Знаете, мой друг, в какие-то моменты я ловил себя на том, что больше слежу не за игрой актеров, а за вашей реакцией.
Пьеса поставлена в традиционном для этого театра ключе: в сценическую площадку превращен весь компактный зрительный зал, обжитый актерами до последнего метра и кресла. Вы, как белка, весь извертелись, следя за их постоянными перемещениями и перевоплощениями.
kz: И верно, актеры пространственно так приближены к зрителю, что оказываешься по власти парадоксальной иллюзии, что и они, и их герои чем-то близки тебе и внутренне. Будто живут в твоих зрачках. Этот «оптический обман» возникает благодаря блеску глаз, пластической свободе, мимической выразительности большинства актеров и богатому интонационному ладу их голосов.
– Как говорил доктор Дорн в чеховской «Чайке»: «Блестящих дарований теперь мало… но средний актер стал гораздо выше».
kz: «Теперь» – это когда? Простите, но «средний актер» – это не диагноз доктора Дорна. Это приговор.
Я же считаю, что (не говоря уже о Галине Пьяновой, органично вжившейся в роль Наташи) образ Ломова в исполнении Павла Пермякова – его творческий взлет. Словно актер внял завету Мейерхольда: «Чем смешнее комедия, тем серьезнее ее нужно играть».
А вообще, знаете, как великий режиссер определял способности актеров? По глазам: «Хороший актер понимает цену взгляду и только отклонением зрачков вправо или влево, вверх или вниз даёт нужный игровой акцент. У дилетантов же всегда беспокойные, бегающие по сторонам глаза».
– «Предложение» – дипломный спектакль Анны Зиновьевой на курсе режиссера Леонида Хейфеца в Московском театральном училище имени Вахтангова. Чувствуется школа знаменитого мастера. Хейфец строит работу актеров на ассоциациях, требуя предельной эмоциональной отдачи. Для вхождения в образ он предлагает актерам вспоминать личные конкретные ситуации, чтобы, заново их переживая, они выплескивали свои собственные искренние чувства.
Но меня позабавила смелость, с какой театр вторгся в «демографический» расклад пьесы.
У Чехова всего три персонажа: Ломов, Чубуков и Наташа. Спектакль же заселён ещё и взявшимися невесть откуда Бабой (арт. Вероника Насальская), её Мужиком (арт. Василий Третьяк) и двумя пассиями старика Чубукова – Прежней (арт. Елена Набокова) и Новой (арт. Настя Зиновьева).
kz: Давайте вчитаемся в программку.
Жанр постановки определяется там как «спектакль-сон по мотивам произведений Чехова». В этой связи я сразу же слышу конечную реплику Нины Заречной во втором действии «Чайки»: «Сон!» Это символ ее романного чувства к Тригорину. И вижу угасающих молчаливых рыб, о коих вещает эта начинающая актриса в монологе своей декадентствующей героини.
Образы рыб, по воле сценографов, всплывают и в «Предложении». И медленно плывут, обрамляя действо и растворяя его в зыбко-неуловимой атмосфере сотворчества драматурга, театра и зрителей.
Русалочья метаморфоза Наташи в её фрейдистских снах «рифмуется» со словами Войницкого, обращёнными к несчастной Соне в «Дяде Ване»: «В ваших жилах течет русалочья кровь. Будьте же русалкой! Дайте себе волю, влюбитесь в какого-нибудь водяного… И бултых с головой в омут»».
– Но какой из Ломова «водяной»? Он явился, не ища «идеала и настоящей любви», а рассчитывая начать «правильную, регулярную жизнь».
kz: В ткань спектакля вплетены не только мотивы названных пьес Чехова, но, по-моему, и «Трёх сестёр», и рассказа «Дочь Альбиона». Расширяя драматургическую основу спектакля и трактуя его как «сон», «Арт-и-Шок» и здесь осознанно (или интуитивно?) откликается на опыт Мейерхольда.
Российский театровед Вадим Гаевский, анализируя упомянутый спектакль великого мастера «33 обморока», пишет, что режиссер выводил в нём на первый план именно мотив «обмороков». Для него это была метафора страны – то ли пребывающей в обмороке, то ли живущей во сне. И он подчинил весь материал этому видению, не останавливаясь даже перед перемонтировкой чеховского текста.
Так что творческое своеволие театра «АРТ-и-ШОК» в его постановке «Предложения» можно считать в целом приемлемым.
– Исключая частности. Но немаловажные.
Я имею в виду, во-первых, сцену жестокого самосуда над Ломовым, который вершат мужики и бабы под хозяйским водительством своего хозяина Чубукова. Это напоминает разборки на бандитской «стрелке» или бесчинства холопствующих скинхедов.
kz: В этом я с вами, пожалуй, соглашусь. Мейерхольд говорил: «Водевиль не терпит неприятных образов. В водевиле и злодеи приятны – это закон жанра». К числу «неприятных образов» можно отнести и сцены жестокости… Но вы, кажется, не договорили. Что же «во-вторых»?
– Во-вторых – это финал спектакля: нелепая смерть Ивана Ломова. Чехов его характеризует как «здорового и упитанного, но очень мнительного помещика», который вечно жалуется, не без рисовки, на своё якобы больное сердце. Режиссер же – извините, – «спекулируя» на этой психологической слабинке жениха, с целеустремленной безжалостностью доводит его не только до серии обмороков, но, наперекор авторскому сюжету, до летального исхода. Это уже не комический «АРТ», а трагический «ШОК». И в этом не одно только нарушение закона жанра. В этом его крушение. Если, конечно, считать «Предложение», как и другие одноактные шутки Чехова, водевилем.
kz: Мейерхольд, наверное, назвал бы такое «убийственное» вторжение в сюжет нарушением принципа симметрии, который обязателен для водевиля. Водевиль (по определению) – это комическая бытовая пьеса с занимательной интригой. Сплетение остроумных диалогов, музыки, танцев и куплетов. Этот жанр требует от актеров мастерства перевоплощения, импровизации и изящества исполнения.
Все знают крылатую реплику Репетилова из «Горя от ума»: «Водевиль есть вещь, а прочее всё – гиль!»
– Стало быть, «Предложение» в театре «Арт-и-Шок» – вовсе не водевиль?
kz: От «арта» до «шока», то есть от смешного до вовсе не смешного – один шаг. Или, точнее, роковой срыв рискового канатоходца.
Ну а если вам хочется «чистого» водевиля, то езжайте в Москву, в театр Иосифа Райхельгауза «Школа современной пьесы».
Там «Предложение» идёт (не идет, а скачет по сцене!) в жанре мюзикла (постановка 1989 года). Называется эта «бард-опера» – «А чой-то ты во фраке?» – строчкой из куплета Наташи при встрече Ломова.
Жених под дудку поэта Дм. Сухарёва и композитора Сергея Никитина взывает к кандидатке в невесты:
«Мне 35 – пора! Ведь я уже не тот, что был вчера.
Прошу вас быть моей женою».
А та ему: «Как там хотите – а мне угодите…»
Не нравится такая интерпретация? – Ступайте в Музыкальный театр на Басманной. Там актеры Жанны Тертерян празднично играют свой мюзикл-вариант пьесы под аккомпанемент «жестоких» романсов и популярных песен XΙX-XX веков.
– «АРТиШОК» авторски подправил финал бесшабашного чеховского полотна трагическим аккордом. Так, мол, и надо Ломову! Этому «серому пятну» вместо человека (по выражению самого Чехова).
kz: И здесь я также вижу «концептуальную» оглядку театра на Мейерхольда. Мэтр, желая театрально «пофизкультурничать» на модном в его время ринге борьбы с «омерзительным мещанством», взял себе в соратники Чехова – «неподражаемого портретиста ничтожных людишек».
Но после показа спектакля «33 обморока» постановщик откровенно признался, что этот его эксперимент зритель не принял:
«Хотя мы работали с удовольствием и любовью. Но перемудрили и в результате потеряли юмор. Надо смотреть правде в глаза: в любом самодеятельном спектакле на «Предложении» больше смеются, чем смеялись у нас, хотя играл Ильинский, а ставил Мейерхольд. Прозрачный и лёгкий юмор Чехова не выдержал нагрузки наших мудрствований, и мы потерпели крах. Критикам можешь не признаваться, а сам себе говори всё».
– Но я бы не стал делать заключение, что этот спектакль театра «АРТ-и-ШОК» его иллюстрация к самокритичному выводу Мейерхольда. Мы же с вами видим, что молодая, жизнерадостная публика, в целом, «премного довольна». Скажу так: театр приобрел опыт. А опыт всякий ценен.
kz: Знаете, что самое прекрасное в искусстве? Отвечу словами самого Всеволода Эмильевича, дух которого давайте (так сказать, «астрально») поблагодарим за незримое присутствие на алматинском спектакле:
«Самое прекрасное в искусстве – это то, что на каждом новом его этапе опять чувствуешь себя учеником».
– Что ж, позволю себе и я привести совет мастера, который, возможно, будет воспринят и театром «АРТ-и-ШОК»:
«В искусстве нет универсальных отмычек ко всем замкам. К каждому автору нужно искать специальный ключ».
Сергей КОВАЛЬ
«Вечерний Алматы». – 2007, 7 апр.
