Елена Тынышпаева: Фамильный свет воспоминаний. Монолог наследницы. 2004 год
Май — месяц памяти Мухамеджана и Искандера Мухамеджановича Тынышпаевых. Носить такую фамилию — чрезвычайно ответственно. Я очень горжусь своими корнями. Для меня это не только высокая честь, но и огромный долг перед предками.
Дед мой по отцовской линии — Мухамеджан Тынышпаев (1879-1938), яркий политик первой национально-демократической волны. Историк казахской земли и народа. Инженер-турксибовец. Был репрессирован, сослан и расстрелян. Его имя, на протяжении долгих советских лет преданное забвению, люди боялись даже произносить. Теперь на нем, как говорил Маяковский, «хрестоматийный глянец». Его книги штудируют студенты.
Отец мой — Искандер Тынышпаев (1909-1995), первым из казахов окончил Всесоюзный институт кинематографии (ВГИК) в Москве, стал профессиональным кинооператором. Был репрессирован. Выжил в молохе каторжных лагерей. Снятые им фильмы — краеугольные камни казахского кино.
Мой отец очень редко плакал, но не мог сдержать слез, когда рассказывал о своем отце. Он любил его, как маленький ребенок, нежно и непосредственно. Дедушка всегда брал его с собой во все экспедиции, связанные с проектированием и строительством железных дорог. Воспитывал сына по-спартански, укладывал спать на циновках, без подушек.
Папа окончил операторское отделение ВГИКа в 1932 году, но уже до того снял несколько документальных кинолент на студии «Востоккино»: «Алма-Ата и ее окрестности», «Первый поезд в Алма-Ате» (1928), «Смычка Турксиба», «Боровое» (1929). Еще будучи студентом, профессионально увлекся фотоделом. Это сейчас каждый «сам себе режиссер»: многие имеют фотоаппараты и, как говорится, в любой подворотне могут снимать. А в то время фотографией занимались люди избранные. Папа был совершенным мастером и неплохо зарабатывал. Когда его отца забрали, папе было 25 лет. Он приезжал к сосланному отцу в Воронеж. Купил там ему домик и корову.
Отца не миновала тягостная судьба сына «врага народа». Очень часто члены семей репрессированных, находясь в опале, письменно отказывались от своих родных, меняли фамилию. Из всех наших родственников один лишь отец гордо говорил: «Я — Тынышпаев!» Едва он вернулся из Воронежа в Алма-Ату, его вызвали в НКВД: зачем он туда ездил? Он ответил: «К отцу». Нет, говорят ему, вы ездили как связной от партии «Алаш» и Алаш-Орды. Стали на него, мягко говоря, давить, чтобы он отказался от отца и дал информацию о связях отца с алашординцами. Допрос кончился тем, что отец взял со стола что-то тяжелое и ударил следователя. Тот упал в обморок. За покушение на жизнь сотрудника органов во время допроса отец попал под статью «смертная казнь». Несколько дней отсидел в камере смертников, без света. В любой момент дня и ночи его могли увести на расстрел. Но когда тот следователь пришел в себя, то нашел мужество сказать правду: то, что случилось, было не покушение, а реакция в состоянии аффекта. Смертную казнь отцу заменили десятью годами лагерей, но тем не менее он еще год находился под расстрельной статьей.
С детства я помню, что папу нельзя было будить. Если его звали к телефону, или кто-нибудь к нему приходил, или мне что-то нужно было, я была вынуждена его будить. К этому моменту я внутренне всегда готовилась, потому что испытывала непонятный мне стресс. Когда он пробуждался, в его глазах стоял такой ужас. Он так и не смог преодолеть этот страх, который сидел буквально в его мозгу, в подкорке. Он вставал мышечно собранный, мобилизованный, готовый к защите.
Он отбыл весь срок на каторжных работах в разных пунктах ГУЛАГа, в том числе на Беломорканале. Сила у него была необыкновенная, выносливость потрясающая. В лагере заключенные в основном питались баландой да хлебом. Люди мерли от истощения. А папа говорил, что «заказывал» себе еду. Он заработал это право тем, что был в каменоломне зеком-«стахановцем»: давал по 300-400 процентов плана. Такая у него была воля, сила. И цель – выжить!
После заключения бывало так, что отцу годами не давали снимать, он находился в простое. Мама преподавала в мединституте английский язык и подзарабатывала частными уроками: дочки-то росли. Мы были погодки — Марина, старшая, и я. Отец умел делать все: стирал и гладил, прекрасно готовил, заплетал нам косички. Он был нам большим другом. Был непритязателен во всем: нет постели — и не надо, еды нет — и ладно. Черный хлеб в воду помакал: спасибо, вкусно.
Он всегда был прекрасен: сверкающие глаза, гордая посадка головы, стройная осанка, летящая походка. В 50 лет у него не было ни одного седого волоса. За ним шел шлейф доброты. Потрясающе сильный человек, целенаправленный, гордый и чрезвычайно порядочный. У него и почерк был четкий, ясный, аккуратный. И резкий, как его характер. Его нравственный пример всегда перед глазами. Каждый человек, мне кажется, соответствует своему имени. Папе необыкновенно шло его имя — Искандер. Кстати, мой старший сын — тоже Искандер. У нас дома большой зал с обеденным столом, на нем постоянно стоит фотография отца.
Старшие поколения алматинцев, может быть, помнят фильм 1940-х годов «Тахир и Зухра» — это одухотворенная кинопеснь о любви, трепетно запечатленная отцом. Он не только изобретательный кинооператор-постановщик фильмов, а настоящий художник-романтик. Казахский кинематограф невозможно представить без таких художественных фильмов, как «Дочь степей» (1954), «Березы в степи» (1956), «Его время придет» (1957) с непревзойденным Нурмуханом Жантуриным в роли Чокана Валиханова. И документальных — «Ильяc Джансугуров» (1972), «Курмангазы» (1974), «Абай» (1975). Отец кинохронику любил. И природу. Был автором многих видовых лент. Можно сказать, он знал каждую гору, каждую речку в нашем бескрайнем Казахстане. А Семиречье — это для него вообще была легенда, песня. Здесь он чудесные видовые фильмы снял! «Город и горы», «Край моего детства», «Краски гор и цветов». Сколько троп исходил с тяжелейшей аппаратурой, один штатив тащить на себе чего стоит. Он и на Хан-Тенгри поднимался, когда ему было уже за 60. И в 70 лет по кручам лазил. А как люди в глубинке его принимали! Его просто на руках носили.
Я очень люблю его прекрасные фильмы, я их чувствую очень эмоционально и в целом и в мелких деталях. Я вижу папу во всем этом. У него было поразительное ощущение света, чувство композиции, пропорций.
Отца отличала требовательность на съемочной площадке, доходящая до суровости. Он не прощал халатности и разгильдяйства. Все должно быть готово: актер обязан знать текст, площадка выстроена, гримеры на месте, о реквизите и разговора быть не могло. Добивался полной организованности, самодисциплины и четкости.
Киностудия была моим вторым домом с детства. Все немеркнущие звезды казахского кинематографа — Шакен Айманов, Ораз Абишев, Мажит Бегалин, Абдулла Карсакбаев, Султан Ходжиков — были нашими родными людьми. И в том, что студии «Казахфильм» было присвоено имя Шакена Айманова, основная заслуга принадлежит отцу. Ему приходилось много писать, убеждать, доказывать, буквально пробивать эту идею. Как наставник он подготовил плеяду операторов и режиссеров для казахстанского кино: Асхат Ашрапов и Айбек Шарабаев, Вячеслав Белялов и Сергей Азимов, всех не назвать.
Отец прожил такую тяжелую жизнь… Казалось бы, можно было обозлиться, озлобиться, возненавидеть и людей, и саму жизнь, начать мстить другим. Человек способен выдержать много горя. Бог дает ему испытания и силы их преодолеть. И нередко после этого горя и испытаний человек с трудом выдерживает радость. Некоторым бывает легче, когда другим плохо. Почему люди любят смотреть фильмы кровавые, криминальную хронику? Им спокойнее становится от сознания собственного благополучия. А у папы осталось отношение к жизни легкое, светлое, красивое.
Что такое счастье? Это как бы мечта. А люди порой сидят и гундят: ой, вот этого нет, того нет, этого не дали, пенсия маленькая. Счастье для них всегда в перспективе. Некоторые так и уходят из жизни с мечтой о несбывшемся. А у папы было вот как. Он выходит на балкон на 10 этаже, видит горы: Боже мой, какое счастье! Состояние внутренней радости, восторга от красоты жизни было для него счастьем. Может быть, потому, что он испил всю глубину несчастья. Было с чем сравнивать. А люди часто не сознают, что сама жизнь — она и есть счастье. Счастье каждого дня.
В 75 лет у него случился обширный инфаркт во время съемок фильма режиссера Султана Ходжикова «Знай наших» о великом казахском спортсмене-борце Хаджимукане. Съемки шли в Москве, Казани. В рабочий график группа не входила, и отцу приходилось ездить в Москву добиваться продления съемочного периода. Отец внутренне был очень эмоциональным человеком, характер у него был взрывной. Там он и заболел. Когда слег, он очень стойко переносил все боли. Прихожу к нему, он вдруг начинал плакать. Что с тобой? — спрашиваю. Я, говорит, плачу оттого, что больше никогда не увижу вас, девочки мои. Прежде он никогда не болел, даже лечкарточки у него не было. Он никогда никому ни на что не жаловался. Если его спрашивали о самочувствии, он неизменно отвечал, что все нормально, все по возрасту, я же не машина железная, у нее и то что-то ломается. Он так хотел себя чувствовать безупречно, что «кухню» своих болезней не показывал. Я думала, папе не будет износа, что такие люди не умирают. Он и умер 1 апреля в 1995 году — словно бы пошутил над собой и над всем. Почти в 86 лет, после 11 лет тяжелейшей болезни, не будучи обузой никому.
Благодаря отцу я стала учиться музыке. Папа прекрасно играл и пел. И хотел дочек приобщить к искусству. Его мать, Гульбахарам, — из знаменитой семьи Чалымбековых. Ее отец, Бакия Чалымбеков, был авторитетным фельдшером в городе Верном. У каждой из его четырех дочерей была своя бонна-француженка. Девочки получили европейское образование в женской гимназии. Папина мама знала языки, играла на фортепьяно. А одна из сестер была даже представлена императорскому двору в Санкт-Петербурге.
Сама я закончила консерваторию по классу фортепьяно. Много лет была педагогом, концертмейстером. Но в результате всех бурных перемен последних лет ушла на телевидение. В частности, работала компании «Гала-ТВ». Как продюсер участвовала в организации съемок многосерийного фильма «Пересекая границы». Процесс сложнейший, пунктуальный, можно сказать — сродни военному. Картина снималась на погранзаставах и в нашей стране, и в Кыргызстане, Узбекистане и Туркменистане. Вот где мне пригодились уроки отца. И пусть мое имя в титрах занимает весьма скромную строчку, мне достаточно того, что я — Тынышпаева. Я, конечно, преклоняюсь перед людьми, которые сумели сделать себе имя, а у меня имя уже есть. Мое так называемое тщеславие пожизненно удовлетворено. Сейчас я независимый менеджер по связям с общественностью. С детства я люблю действо, люблю праздничность во всем. И в эти юбилейные майские дни мое состояние — это состояние полета.
Весь пол в моей квартире сейчас устлан фотографиями деда, отца и архивными документами. Некоторые фотографии были счастливо сохранены сестрами отца, моими тетями, которые не были репрессированы. Другие отец сам переснял с оригиналов, сохранившихся в госархиве и спецхране, как и документы — дипломы, характеристики. Мне надо все еще раз обстоятельно проверить и перепроверить. И я стою на коленях перед ними, святыми для меня аруахами, и говорю: «Я — вместе с вами. Я — за вас. И для вас».
Одна из главных моих забот — чтобы дети унаследовали тынышпаевские начала. Старшему, Искандеру, 24. Младшему, Янису, только что исполнилось 16. У его отца, моего мужа, латышские корни. В юбилейный день, 12 мая, он получит паспорт, где будет указана его двойная фамилия: Тынышпаев-Бёме. С согласия его отца. Я очень благодарна мужу за понимание, благородство и уважение. К моему папе, который в свое время принял его как своего сына. И ко мне. Среди предков мужа — знаменитые латышские стрелки, что участвовали в установлении советской власти. У меня в предках — Алаш-Орда. Вот так история парадоксально переплелась и гармонично соединилась в нашей семье. А что оба сына будут из себя представлять — покажет время. Но я уверена, что фамилию Тынышпаевы они достойно по жизни пронесут.
Записал Сергей ИСАЕВ
