Бахытжан, сын Бауырджана

Славный батыр казахского народа Бауырджан Момышулы, посмертно удостоенный за свои боевые подвиги в боях с гитлеровскими захватчиками звания Героя Советского Союза, стал после Великой Победы общепризнанным писателем. Он не перестал быть бойцом, просто сменил булатный штык на стальное перо, обращенное с безжалостной требовательностью своим острием к каждому слову, исторгнутому из сердца и доверенному бумаге.

Этой суровой выучке, слава Богу, не на ратном поле, а за письменным столом следует всю свою жизнь сын воина – казахстанский писатель Бахытжан Момышулы. Он считает своим священным долгом – сыновним и писательским – публицистически раскрыть образ отца во всём разнообразии неповторимых его граней.

Но Бахытжан летописец не только фамильного рода, но и личного внутреннего мира, вобравшего факты и образы, энергетику и уроки своего Времени – от жизнерадостного детства по нынешнюю пору мудрых размышлений о бытии. 

БАХЫТЖАН, СЫН БАУЫРДЖАНА

– Беседы с отцом были для меня настоящим литературным институтом. Хотя законы литературы (да и жизни) он мне объяснял военными терминами. К примеру: «Я заметил какую-то твою нечуткость к жене, к Зейнеп. Пойми, солдат на переднем крае без тыла не может. Голодный солдат не воин». Или: «Ты сейчас оказался в недружелюбном окружении. Выходи своими силами, не бросай своих героев, не предавай своих персонажей».

Бахытжан, близ твоего дома находится Парк имени 28 гвардейцев-панфиловцев, в нем стоят тумбы, где начертаны имена почти всех участников боя 16 ноября 1941 года у разъезда Дубосеково под Москвой. Назван там и Даниил Кожабергенов. Хотя он, судя по архивным документам, изученным кандидатом исторических наук Нури Едыгеновым, фашистским танкам не противостоял. Годом гибели всех этих героев указан 1941. Хотя Илларион Васильев, Дмитрий Тимофеев, Иван Шадрин, Григорий Шемякин, а также Иван Добробабин ушли из жизни после войны.

Незадолго до 40-летия Великой Победы, в январе 1985 года, я был у Ивана Демидовича Шадрина, в поселке Кировск, под Талдыкорганом. Пил он водочку, закусывал селедочкой. Плакал и говорил, и говорил… Скончался он в тот же год, 21 октября.

На мой взгляд, эти стародавние ошибки на мемориальных тумбах – очевидный знак неуважения со стороны бывшей партийно-советской номенклатуры к памяти героев. Может быть, и сейчас кто-то в Алматы считает, что их исправление приуменьшит достоинство подвига солдат или порушит привычный советский миф?

– На лжи нельзя воспитывать людей. Ее хвост всегда будет торчать наружу во все века. Если человек, совершивший подвиг, не погиб, нужно указывать дату его действительной кончины. Мера его жизни отмеряется не людьми, а судьбой. Зачем же ее механически отрезать? Мой отец говорил: «Я же не виноват, что меня не убили. Смерть, как и жизнь, надо заслужить. Не я герой – тысячи. Многие безымянные герои куда достойнее меня». И это не рисовка. Он повествует о рядовом Грицко, о помкомвзвода Редине с такой любовью, которую я не ощутил на тех страницах, где он пишет о полководцах. Там чернила другого цвета. Там нет большого чувства.

Как Бауырджан Момышулы относился к подвигу двадцати восьми  героев?

– С великим уважением. Он говорил, что нельзя оскорблять память героев. Война – это такой великий беспорядок, в котором есть и какой-то свой порядок и законы, своя психология и логика. И я считаю, что вряд ли это миф, хотя нельзя недооценивать и миф. В мифах закодировано время.

Однажды я был с семьей в селе Коктума, на берегу озера Алаколь. В доме, где мы остановились, стоял большой книжный стеллаж. Кроме изданий, отражающих профессиональные интересы хозяев – животноводческие и медицинские, были там детективы, дамские романы. И классика – казахская, русская, зарубежная. Например, «Воспитание чувств» Флобера, а также современная литература. Видимо, воспитание чувств через художественное слово – дело традиционное в этом родовом гнезде.

– Это серьезнейшая тема. Для чего человек приходит в этот мир? На этот вопрос у каждого свой ответ, на который влияет множество внешних и внутренних факторов. Внешние – это ответственность перед семьей и перед обществом. Внутренние – ответственность перед собой и перед своей фамилией. Этот внутренний фактор мне сказал, что нужно развивать свое сознание и очищать душу, воспитывать чувства до пределов интуиции, сохраняя чувство собственного Пути (или Дао, как говорят мудрецы Китая).

В той домашней библиотеке оказалась книга прозы Какимжана Казыбаева «Наказ» (1982 г.) в твоём переводе. Он поразил меня совершенным русскоязычием. Причем с бережным сохранением таких казахских этнопсихологических реалий, уходящих в седую древность, как, например, тотемизм. Ты этих реалий и сам философски касался в научно-документальном и публицистическом коллективном сборнике «Возжигая пречистые огни» (2004 г.).

Смотрю дальше и нахожу уже твой собственный роман «Когда ты рядом» (1985 г.), переведённый на казахский Султаном Калиевым. А также книгу воспоминаний твоей жены Зейнеп о прожитом и пережитом вами вместе. Там многие страницы посвящены твоему отцу Бауырджану Момышулы. И то, что в одном доме на краю Казахстана оказалось несколько книг с вашим фамильным именем, я воспринял и как знак внимания народа к этому имени, и как свидетельство его интереса к литературному труду семьи Момышулы…

Назови, пожалуйста, свои книги, наиболее для тебя значимые.

– Если, как я уже сказал, моим литературным институтом были беседы с отцом, то начальной школой в словесности стали переводы повестей писателя Шерхана Муртазы. В середине 1960-х годов он дал мне на пробу одну свою вещь. Работая по 14 часов, я за неделю сделал перевод. Автор был очень удивлен и поглядел на меня с недоверием, а в глубине его зрачков я прочел: «Уж не халтурщик ли?» Но всё-таки он показал мой перевод писателям Павлу Косенко, Юрию Герту и Ивану Щеголихину. Они одобрили мою работу. После этого Шерхан-ага все свои произведения стал отдавать на перевод только мне.

Это были оригинальные тексты или подстрочные переводы?

– Оригиналы. Я казахским языком владею в достаточной степени. Могу сказать, что почти все начальное творчество Шерхана-ага перевел я. Переводил я и других писателей. Это и Оралхан Бокеев, и Калдарбек Найманбаев, и Кемел Токаев, и уйгурский писатель Шаим Шаваев… Примерно сто названий: романы, повести, рассказы.

А собственное сочинительство?

– Первую книгу – сборник рассказов «Добрые мосты», увидевшую свет в 1972 году, – я написал в больнице, будучи закован в гипсовый корсет. Свободными были только руки и плечи. В больнице со мной оказался Павел Петрович Косенко, и я ему стал давать на отзыв свои рассказы. В 1974 году вышла вторая книга – «Раскаленные камни», а в 1976-м третья – «Прозрачные льдины». Полагаю, это была еще стадия моего писательского ученичества. Потом наступил период, когда меня вообще перестали печатать. Ни переводы, ни оригинальные вещи, ничего. В ту пору Олжаса Сулейменова били за его книгу «Аз и Я», и я, видимо, тоже попал под этот брандспойт. Функционеры сочли, что мы одного поля ягода, тем более что я не скрывал своей симпатии и уважения к Олжасу Омаровичу. Как и сейчас.

Хотя я никогда не был членом Коммунистической партии, я был искренне убеждён, что мы живем в нравственном, человечном государстве. Потому что у меня всегда перед глазами был наш двор, дружба и сострадание соседей к друг другу, общие праздники – когда выносили во двор столы и кто что мог – кто картошку вареную, кто селёдочку – и праздновали под домбру и аккордеон. Это крепко во мне сидит до сих пор. У меня нет обиды ни на советскую власть, ни на партию, потому что я всегда находил поддержку, за исключением того самого случая, который затянулся на три года. Но я не бросал писать. Потом мне сказали, что секретарь ЦК Закаш Камалиденов или сам заметил вакуум, в котором я оказался, или ему кто-то доложил об этом, и он приказал прекратить «это безобразие». И тогда шлюзы открылись.

Это имя сейчас не на слуху.

– Меня политика не касается. Я рассказываю о своей частной литературной судьбе. Он поступил в отношении меня так, как ему, видимо, подсказывала совесть. В этот тяжелый для меня период я написал две книги о детстве – «Я еще ребенок» и «Тихие голоса». Потом появился упомянутый тобой роман «Когда ты рядом», до некоторой степени автобиографический. Обычно  романы о молодых людях завершаются свадьбой. Но ведь самые сложности великие начинаются как раз потом: становление семьи, способность воспринимать мудрость старших. Героиня этого романа была со мной рядом – моя Зейнеп. На адаптацию, на притирку характеров уходят годы. И помощь, поддержка со стороны старших жизненно необходима.

Рукопись отдали на рецензию Герольду Бельгеру. Он сходу отказался: не понравилось название «Когда ты рядом». Как он потом объяснил свой отказ, – счёл повествование банальной историей. Но, прочитав роман, Герольд Карлович написал добрую рецензию. И читатели роман тепло приняли.

Потом вышла книга «Дети-великаны» – о нашем дворе, о самобытных и во многом печальных судьбах наших однодворцев.

…Однажды аксакалы спросили меня: почему не пишешь про отца?! А мне, честно говоря, было страшно и подступаться к этой высоте. Тем более что уже были и книги, и фильмы, и пьесы. Александр Бек, Александр Кривицкий, Азильхан Нуршаихов… Трудно всех авторов перечислить.

Но всё же нужно было и свою нишу отыскать. И в этом поиске я обнаружил, почувствовал его неоспоримое преимущество перед собой. Оно заключалось в его неисчерпаемости. Чтобы понять отца, необходимо было копать, как говорится, глубоко. Я написал книгу «Восхождение к отцу», изданную в 1986 году. Ее редактор, Анатолий Загородний, отдал рукопись на рецензию Дмитрию Снегину.

Однажды раздается звонок. Это был первый звонок «дяди Мити», как я называл Дмитрия Федоровича, лично мне. «Бахыт, у меня есть к тебе два замечания. Первое. Твою рукопись я должен был получить не от издательства, а от тебя. Второе. Об отцах так и надо писать сыновьям. (Тут у меня задрожали колени.) Но, – добавил он, – ты дал своей книге название преждевременное. Это еще не восхождение к отцу, это пока лишь маленький шажок». Для меня эти слова «дяди Мити» были большой наградой.

Ко второй своей книге – «Во имя отца», вышедшей в 2001 году, я отнёсся более вдумчиво. Она вышла благодаря Имангали Тасмагамбетову. Он был тогда вице-премьером, курировал вопросы культуры, литературы, искусства. И, выступая как-то в Союзе писателей, сказал: «У кого есть готовые рукописи, сдавайте. Я помогу их издать». Я отнес свою рукопись в Союз писателей, и вскоре книга вышла в издательстве «Онер».

А позже написал и выпустил в свет в 2003 году и третью книгу – «Сыновья великого волка». И получилась завершенная трилогия.

Эта книга завершила трилогию, но не отцовскую тему?

– Я не думаю, что отцовская тема исчерпана. Но нужен перерыв. Потому как появились некоторые сомнения, обращенные на внешний, окружающий меня мир. Что если найдутся люди, которые скажут: он проторил себе дорожку именем отца? И всё такое прочее…

      Мне пока такого никто не говорил. Но почему-то я сам вдруг подумал о подобной реакции со стороны моих гипотетических оппонентов. Домашний мой архив достаточно богатый, он насыщен записями бесед с людьми, которые знали отца, где масса интересных подробностей и деталей.

Признаться, было странно услышать твои самоуничижительные слова, что, мол, твой отец, в отличие от тебя, – сфера неисчерпаемая. Как электрон, по известному выражению Ленина, неисчерпаем, подобно атому, так и любой творческий человек.

– Кто-то сказал, что писатель – звание посмертное. Время и народ судья. Главное – что-то успеть сделать. Я делаю то, что могу. И ищу, что еще могу сделать. Этот мой поиск стал судьбой.

Говоря о своих попытках раскрыть образ своего отца, ты сказал, что нашел свою «нишу». Это слово мне кажется неточным. Это не ниша — это твоя родовая, естественная сфера. Ты весь в ней, тебе не нужно было ее искать. Но если иметь в виду весь диапазон творчества – и то, что уже сделано, и то, что еще предстоит сделать, то интересно было бы узнать, что это такое – твоё предстоящее?

– Я боюсь загадывать на будущее. В чулане у меня лежат три-четыре объемистых романа и несколько повестей. Пусть отлежатся. Ждут своего часа 49 общих тетрадей дневников. Я вел их систематически, каждый день, начиная с конца 1980-х. Чтобы их отжать, подготовить к печати, потребуется немалого времени и труда. Пока я еще не готов даже к отбору. Тем более что непросто давать оценку минувшему. То, что сегодня представляется второстепенным, завтра может оказаться главным. И наоборот.

Я никогда не переиздавал свои произведения, не выпускал «Избранные сочинения». Я всегда предлагал читателю пусть немногое, но свежее. Сейчас живу в ожидании чего-то нового. Чего – пока не знаю. Но очень хочется создать портретную галерею: написать о каждом прекрасном человеке, с которым повстречался на жизненном пути. Хорошие люди незаметны, они не рвутся к лучам славы, не позируют, не красуются. В конце концов, брильянт это всего-навсего углерод, а итальянская мебель – просто полированные дрова, так? В 2003 году у меня вышла повесть-эссе «В поиске света» – об академике Кенесе Ушбаеве. Есть удивительные люди. Но, к сожалению, многие из них постоянно заняты. Что-то главное в них я ухватить не могу. И их образы постепенно затуманиваются, уплывают…

А мне кажется, что в твоём сердце всё оседает. Вот возьмешь однажды перышко, взболтаешь память до самых глубин, и поднимутся все золотинки образов и фактов.

– Дай то Бог… Однажды отец усадил меня: «Сиди!» и начал говорить слова, будто из «Свода золотых правил». А у меня мысли прыгают туда-сюда, потому что во дворе ребята ждут. Ну, не хочется мне дома сидеть. И вдруг он обиженно так говорит: «Ты напрасно от меня убегаешь. Потом будешь об этом жалеть. Но каким бы путём ты потом не шёл ко мне, я встречу тебя».

И действительно, прошло уже много лет, как нет отца. Нас с Зейнеп приглашают в разные уголки Казахстана. Приходят письма из России. Беларуси, Украины. И всё связано с ним. Были мы в каком-то селе в Западно-Казахстанской области – там его портрет. Приезжаем в Актобе – там живет человек, который с отцом встречался. Как-то остановился я в московской гостинице. И в одном номере со мной случайно оказался безногий инвалид войны из Волоколамска. И он стал мне рассказывать об отце. Вспоминать, как закапывали книги из библиотеки, чтобы они фашистам не достались…

Сейчас, после нашего разговора с тобой, я вдруг подумал, что отец выходит не только мне навстречу. И твоя встреча с нашей фамилией в селе Коктума, на берегу озера Алаколь, тоже, я думаю, не случайна. Если бы это было не так, то и сегодня мы бы с тобой не увиделись и не поговорили. 

Сергей Исаев