Спой мне песню, родная земля…

Когда поет солист Казахской государственной филармонии имени Жамбыла, народный артист Республики Казахстан, лауреат Государственной премии РК Нургали НУСИПЖАНОВ, слышно дыхание зала. На голос певца откликается сердце. Исполняет ли он казахскую народную песню. Или ту, что была рождена в содружестве классиков — поэта и композитора. Или только что была сочинена молодыми авторами в затаенной надежде на то, что их песня, взлетевшая под облака голосом Нургали Нусипжанова, будет долго парить над степью и в душе народа.

СПОЙ МНЕ ПЕСНЮ, РОДНАЯ ЗЕМЛЯ…

— Нуреке, когда у вас певческий голос пробился?

— Голос есть у каждого. Только со своими особенностями. Как и слух.

— У кого-то абсолютный слух, кому-то медведь на ухо наступил. Но если слух можно развить, то не все же мы соловьи? Или даже воробьи.

— У любого человека свой дар. В детстве я и не помышлял, что стану певцом. В нашей аульной семилетке было много разных кружков. Чем только мы не занимались. И это правильно. Сейчас дирижеры образования, слава Богу,  вспомнили о том, что детей надо обучать по возможности всему. В дореволюционной России обычный армейский офицер или инженер играл, если не на скрипке, то уж на фортепьяно обязательно. Это входило в элементарный «букет» эстетического образования.

— Этот «букет» и сейчас не редкость в иных странах. Айман Мусаходжаева на недавнем концерте в Доме ученых рассказывала, что в США, где она проводит мастер-классы, инженеры-программисты вполне прилично играют на скрипке… Но вернемся к вашим истокам.

— Моя мать, когда у нее было хорошее настроение, всегда вполголоса напевала. Можно сказать, что первая моя музыкальная школа — ясельная. Мама что-то шьет — и напевает, ткет — и напевает, хлопочет у достархана — и напевает. Я был единственным мальчиком в доме, все время возле нее крутился. Задушевные, приятные мелодии все мои дни сопровождали.

— А отец пел?

— Нет. Никогда. Считал — не мужское это дело. Но на домбре изредка что-то наигрывал. Я в школе пел. У нас регулярно проводились художественные олимпиады, разные конкурсы. А десятилетку я закончил в Кугалы — тогда это был райцентр. И там тоже работали разные кружки. И я пел.

— В школе вы, наверное, были, звездой?

— В те годы такого понятия мы не знали. И потом у нас пели все. Надо было — в хоре, надо было — солировали. Но когда я подрос, руководитель кружка сказал мне: «Молодой человек, в столице есть специальное учебное заведение — называется консерватория. Советую».

Однако после школы мы с группой ребят остались на пару лет в родном колхозе поработать чабанами. Откликнулись на призыв ЦК Комсомола Казахстана к молодежи: «Все — на освоение второй целины — животноводства!» Мы восприняли этот клич без всякого пафоса, как естественный призыв, потому что с детства помогали отцам и старшим братьям во всех работах по хозяйству. Кстати сказать, многим эта работа на пользу пошла: было время остепениться, осмотреться, понять, что к чему.

Потом я закончил Казахскую государственную консерваторию имени Курмангазы, проучившись там семь лет. Два из них – подготовительные, по программе музыкального училища. Отсев был — ой-ой-ой. В нашем потоке на все отделения поступили 32 абитуриента, а закончили консерваторию шестеро. Трое певцов стали народными артистами, в том числе Мурат Мусабаев и Гульвира Разиева, четвертый — Владимир Ким — заслуженным артистом РК. Мынжасар Мангитаев — композитором, а Каиргали Кожанбаев — профессором, он основал музыкальное училище в г. Актобе.

По окончании консерватории я был принят солистом оперы в Казахский государственный академический театр оперы и балета имени Абая. Пел там два сезона. Но все время тяготел к концертной деятельности.

— Из любви к песне? Или исходя из особенностей вокальных данных?

— Камерный жанр оказался более близким моей певческой природе. Опера предъявляет к голосу солиста свои требования — к тембру, краскам, регистру, драматической характерности. И главное — к тому, как сам певец использует свою вокальную палитру во всем сложнейшем ансамбле спектакля. Если в драматическом театре актер во власти режиссера, то в опере — судьба спектакля в руках самого солиста. Он должен досконально знать себя, свои возможности, свой потолок и горизонты. Сценическая судьба певца полностью зависит от уровня этого знания. Здесь донкихотство не проходит. Как ни вскакивай на ветряную мельницу взыскательного внимания публики, если слаб — упадешь и расшибешься.

— Способность здраво оценить свой творческий потенциал — это, конечно, признак зрелости. Иначе не избежать драмы. Если не трагедии.

— Человеческая трагедия артиста — спутник искусства во все века. Поэтому мудрые педагоги консерватории, хорошо знающие, что это такое, и учат будущих солистов, инструменталистов, композиторов умению по возможности ее избегать. Этому служит и опыт корифеев искусства.

— Насколько певец свободен в подборе концертного репертуара?

— 200 процентов ответственности лежит на нем. Кивать тут не на кого. По себе знаю, иной раз приходится лично отвечать за авторов песни, которую исполняешь, — и за поэта, и за композитора. Если композитор свой музыкальный замысел до кондиции в чем-то не довел, ты должен это выправить — своим голосом помочь.

В любом сочинении есть тончайшие нюансы, которые нотными знаками не передать, — только индивидуальными оттенками голоса, его обертонами. У каждого певца они неповторимы. Скажем, Федор Шаляпин и Борис Штоколов берут, казалось бы, одну ноту. Но звучит она по-разному. Из-за их голосовой специфики. Человек — удивительное создание. Но не всегда это отчетливо осознает.

— Было время — вы руководили вокально-инструментальным ансамблем «Жазира». Теперь вы «просто солист» филармонии. Не ограничивает ли этот статус ваш творческий диапазон?

— Нисколько. Я всегда внутренне свободен и открыт творчеству. В данный момент, например, готовлю новые, никем еще не петые песни современных казахских композиторов, посвященные Великой Отечественной войне, Победе, нашим прославленным героям — Маншук Маметовой, Баурджану Момышулы, Рахимжану Кашкарбаеву.

— У вас такой опыт концертных выступлений, что вы, поди, уже и не волнуетесь перед выходом на сцену?

— Казахи издавна не зря говорят: дай Бог, чтобы слушатели были выше того, кто перед ними говорит или поет. Артист всегда должен делать ставку на более высокий, чем у него, культурный уровень и образованность аудитории. Я своим молодым коллегам постоянно внушаю: не халтурьте, не теряйте лица перед публикой. Она умнее, чем вам может показаться. «Дал концерт, и ладно!» — этот номер не пройдет.

И что еще чрезвычайно важно. Надо постоянно работать над собой, не лениться. Звучит вроде бы как общее место, но применимо к каждому. На концерте певец всегда должен иметь про запас известный ему арсенал выразительных средств. Ни в коем случае нельзя во время выступления полностью, до конца утолять жажду творчества, показывать публике свой предел. Она сразу почувствует, что ты работаешь «на последнем издыхании», что за душой у тебя пусто, что нет больше пороха в пороховницах.

— Не могу понять, почему певец не должен демонстрировать публике высшую степень своего мастерства?

— Здесь есть опасность. На следующем концерте публика может потребовать от тебя выхода на более высокую орбиту, а тебе нечем будет ответить на запрос. У идеала нет границ. Красота в искусстве не знает пределов. И сердце слушателя, поверьте моему опыту, ненасытимо.

— А как же тогда артист сможет ощутить свой апогей? Он же переживает его в какие-то моменты на сцене? Наверняка у вас бывало так, что счастье от переживаемого успеха взмывало — до люстры в зале?

— До люстры?.. Скорее — под люстру. Бывало. Но редко. Обычно охлаждает ощущение, что ты не высказался до конца. Может быть, и потому еще, что не все, что ты исполняешь, обрело в твоих глазах законченную форму. Но в любом случае, когда концерт проходит хорошо, испытываешь радость. Правда, часто хочется и большего блеска. И выговориться хочется полнее.

У каждого концерта своя ноша. Я всякий раз обновляю программу. Включаю произведения новых авторов. Моя задача — представить их песни на  индивидуальной авторской высоте, а не исполнять их «под одну гребенку». Но… все чаще я грущу, что многих моих любимых авторов уже нет с нами.

— В одной из своих публикаций вы сказали, что и Нургиса Тлендиев, и Шамшы Калдаяков, и Есет Бейсеуов сочиняли некоторые свои песни специально для вас.

— Большего счастья певцу не надо.

— Что их подкупало в голосе Нургали Нусипжанова?

— Однажды я сказал Нургисе Тлендиеву: «Нур-ага, как-то неудобно получается: все ваши песни только я пою. Вы ведь можете отдавать их и другим певцам, очень известным…» И перечислил ряд уважаемых имен. Нургиса Атабаевич меня оборвал: «Они хорошие певцы, я к ним претензий не имею». Помолчал и сказал: «В твоем исполнении все слова звучат выразительно и в гармонии с мелодией».

Может быть, названным вами классикам казахской песни нравилась моя дикция. И то, что я сразу улавливаю, что авторы хотели сказать в своей песне. Угадываю, что поэт считает в тексте самым важным. И могу это донести до публики. Чувствую, на каком именно слове нужно сделать акцент. То есть понимаю всю сложность, если можно так выразиться, песенной драматургии. Повторю еще раз — я всегда стараюсь всеми своими силами помочь автору текста и композитору, чтобы их песня дошла до сердца слушателя.

Не секрет, что некоторые певцы ходят по пятам за композиторами: напиши для меня песню! Это не по мне. У меня на рабочем столе немало песен молодых авторов. Я просто не успеваю их записывать в студии.

Жаль, что сейчас почти не сочиняют корифеи казахской песни. Нет стимулов — гонорары не выплачиваются. Такая политика государства приводит к безудержному размножению массовой нехудожественной самодеятельности. Отсутствуют критерии, нет художественного совета.

Отрадно, конечно, что в Казахстане утвердились рыночные отношения. Но на мировой музыкальный рынок надо выходить с продукций не западного псевдостандарта, а с национальным товаром высочайшего качества. Однако оценивать — официально и профессионально — труд настоящих творцов — поэта, композитора, певца, оркестра, — выходит что некому.

— Вы народный артист республики, лауреат Государственной премии РК. Это достойная оценка вашего профессионального мастерства.

— Да, это высокая официальная оценка. Но я говорю о другом. О бесконтрольном разгуле непрофессионализма на отечественном музыкальном рынке, на частных теле- и радиоканалах. Там правит бал самонадеянная самодеятельность. В эфир взмывают на щедром спонсорском горючем безвкусные опусы-однодневки. Они лопаются, как мыльные пузыри, но это музыкальное мыло глаза ест и слух портит. На волнах полная чехарда. В одной программе могут дать классическую вещь Мукана Тулебаева, следом какой-то доморощенный шлягер, потом шедевр Нургисы Тлендиева, а затем вновь бездарный опус, озвученный его безголосым автором. Молодежь теряет ориентиры. Для нее мерилом вкуса и моды становится попса. Этот путь беспросветен, как всякий тупик.

Мы сами еще до конца не знаем, чем обладаем. У нас ждут своего часа богатейшие, еще не поднятые пласты прекрасной национальной музыки.

Я, конечно, не тусовочный певец, не «любимец» той молодежи, которой подавай бессмысленный моторный ритм. Но, слава Богу, наша молодежь разнолика. Не стоит судить о ней только по завсегдатаям дискотек. Я чувствую это по аудитории на концертах нашей филармонии в дальних аулах и селах страны. И горжусь уровнем своего рейтинга, который определяет сам казахский народ. Для него настоящая песня — как родниковая вода.    

Сергей ИСАЕВ.