Жизнь прожить -не море переплыть
ПАМЯТЬ
Исполнилось 100 лет со дня рождения известного казахского поэта и прозаика, участника Великой Отечественной войны Абу (Абугали) Сарсенбаева (1905-1995).
ЖИЗНЬ ПРОЖИТЬ — НЕ МОРЕ ПЕРЕПЛЫТЬ
Эта памятная дата стала поводом для встречи с дочерью писателя — Райхан Сарсенбаевой. Разговор о жизни и творчестве Абу-ага мы начали с чтения стихотворения, которое он написал ей 1 мая 1944 года в освобожденной от фашистов Одессе, в переводе Алексея Брагина.
Ты частица души моей,
Ближе нет тебя и родней.
В час, когда военный туман
Застит свет дорогих очей,
Эту песнь, что всех звончей,
Для тебя я сложил, Райхан.
— Райхан Абугалиевна, наверное, это не единственное стихотворение, которое отец посвятил вам?
— Их много. Когда я стала собирать для издания книгу избранных стихотворений отца, я хотела поместить туда все эти стихи. Но не удалось — очень сжатым оказалось время, отпущенное на подготовку сборника. Так они все и лежат разрозненно.
— Вы бывали в тех местах, где Абу-ага родился, где он впервые родной воздух вдохнул, где прошло его детство?
— Это Кигаш — рукав в дельте Волги. Сама я туда не ездила. Только вместе с папой, на все его юбилеи. У отца есть цикл стихотворений «Раздумья у Кигаша», переведенный Татьяной Кузовлевой. Он вошел в сборник его стихов и поэм «Берег моей молодости», вышедший в Москве в 1969 году.
О, священный Кигаш, я твой сын, и когда-то
Босоногим мальчишкой к тебе прибегал.
Я, седой, как седы твоих волн перекаты,
Вновь пришел поклониться твоим берегам.
Раньше море шумело у самого рыбацкого поселка Морское, под окнами родной землянки отца. Местные жители ездили друг к другу на лодках, от одного островка суши к другому. Папа шутливо называл их венецианцами. Море давно отошло от поселка, теперь там степь. Когда однажды появился новый островок, намытый волжской волной, его назвали островом Абу, он и на карте есть. Мы туда летали на вертолете. А в связи со 100-летием отца его родной поселок решили переименовать в аул Абу.
— Вы знали предков отца? Он сказал о себе: «Я рожден был рыбачкой».
— Я маму его, свою бабушку, видела. Она один раз приезжала в Алматы. Ей было нелегко преодолевать такие громадные расстояния. Бабушка в молодости и в море ходила на баркасе (там она и родила моего папу), и работала на рыбных промыслах. Когда я бываю на Зеленом базаре, в тех рядах, где рыбу разделывают, чистят и продают, я вижу, какая это тяжелая работа, хотя кругом кафель и в кранах горячая вода. А тогда в поселке ничего подобного не было, только студеная вода. И я каждый раз думаю, как это бабушка там работала! Но у нее выхода не было — прокорми-ка 14 детей. Ее муж, папин отец, был рыбаком и ушел из жизни 50-летним. От горя, не пережив кончины своего старшего сына, умершего в 35 лет, на которого он надеялся как на своего наследника. В семье было еще двенадцать дочерей, тринадцатым был папа, а последним — брат его, Харис, который был младше папы на три года. В десять лет мой отец остался в доме за старшего мужчину, он обязан был крепить и хранить родовой шанырак. Стал рыбачить, помогать матери. «О счастливое детство! Ты было не долгим», — так позже написал он.
По казахскому обычаю вдова обязана была выйти замуж за брата своего покойного мужа, но папе было всего-то десять лет, и она, забрав свою маленькую дочку, вернулась в свой родной аул.
— А как сложилась судьба Хариса, младшего брата вашего отца?
— Он остался без образования. Жил тем, что успел заложить в его душу отец. Прошел войну, потерял в бою глаз, ему искалечило руку. Врачи хотели ее отнять, он не дал, я, говорит, рыбак, у меня другого ремесла нет. Дожил до 96 лет, пережив старшего своего брата на пять лет.
— Абу-ага пишет: «Был и я рыбаком».
— Отец рыбачил долгие годы. Когда возникла угроза прихода белых войск, его дядька увез его потихоньку ночью под Астрахань, где жили в основном казахи. В Астрахани он закончил совпартшколу, занимался в разных кружках и клубах. Участвовал в спектаклях. Тогда женщинам не разрешалось выступать на сцене, так отец исполнял женские роли. Эта художественная атмосфера, видимо, повлияла на его формирование. Он пришел в литературу уже зрелым человеком, первый сборник стихов издал в 1936 году.
Конечно, примером для него был его отец, Сарсенбай, который по тем временам был грамотным человеком, читал по-арабски, любил фольклор, знал наизусть эпическую поэму «Козы-Корпеш и Баян-Слу», другие сказания. У него билась поэтическая жилка, и он нередко импровизировал. Папа даже думал, что многие популярные в народе поэмы его отец сочинил. Писал стихи, и папа некоторые из них сохранил. Как и некоторые острые изречения, которые он бросал во время айтыса своему обидчику.
Когда родился мой отец, Сарсенбай хотел дать ему имя великого ученого Ибн-Сина (Авиценна) в надежде, что сын станет большим человеком. Так что имя Абу это как бы осколок того знаменитого имени.
— У Абу-ага есть примечательное признание: «Я отцовским традициям не изменял». Каким?
— Главное — это уважение к старшим, доброе отношение к младшим. Отец был особенно чуток и заботлив к девочкам и женщинам. Все делал, чтобы в доме был достаток. Был во всем честен, чист, добросовестен и великодушен. Готов был отдать последнее. О себе он говорил: «Я самый бедный среди писателей». Потому что он всегда все отдавал людям».
У отца есть шутливое стихотворение про то, что у него с поэтом Таиром Жароковым один орден на двоих. Когда Таиру Жарокову надо было поехать в Москву за орденом, у него не оказалось приличного костюма. И он попросил папу: «Дай мне свой». Ввинчивая орден в Кремле, ему, естественно, продырявили пиджак. Вернувшись в Алматы, Таир-ага вернул папе костюм с орденом, вот и вышло, что у них «один орден на двоих».
Отец никогда никому не отказывал в деньгах, говоря: «Как не дать, деньги все равно уйдут». После войны он работал директором республиканского издательства учебной литературы (Казгосучпедгиза). У нас была своя легковая машина «Москвич». Но ни мама, ни я на ней не ездили. Она возила издательских сотрудников из редакции в типографию и обратно. А шофер получал зарплату из папиного кармана.
— А когда Абу-ага переехал с Каспия в Алматы?
— Отец приехал сюда учиться в начале 1930-х годов. Но в тот момент прием уже закончился, и он стал работать. Только на следующий год он поступил на рабфак имени Голощекина.
— Того самого, что столько бед принес казахскому народу!
— А что вы хотите, такова была советская практика — называть населенные пункты и учебные заведения именами вождей. Тараз был тогда переименован в город Мирзоян, а Алматинский рабфак получил имя этого кровавого большевика, бывшего руководителя Казахского краевого комитета партии.
— О зловещей роли Голощекина в судьбе казахского народа все мы знаем. Как этого инициатора геноцида воспринимал ваш отец?
— У него есть об этом стихи. Однажды его послали в командировку в поселок, где царил мор. Туда же должен был приехать Голощекин. Все понадеялись, что с его приездом жизнь наладится. Трупы с дорог убрали, все почистили. Прибыл Голощекин, его в столовой накормили мясом и рыбой. И тут появились голодные люди, они подошли к столовой и начали стучать в окна: дайте поесть! Их отогнали, а потом стали в окно кидать им кости и объедки. Папа всему этому был свидетель. Он до последних дней ненавидел Голощекина. Помню, мы с ним и внуками гуляем, подходим к красивому голубому купеческому дому на углу улиц Фурманова и Курмангазы, где всегда жили руководители республики, и папа нам сказал, что здесь жил Голощекин, который отобрал у казахского народа скот и довел сотни тысяч людей до голодной смерти. И стал плевать на этот дом и всех внуков заставил плевать. Хотя там после Голощекина там проживали первые секретари ЦК Компартии Казахстана Левон Мирзоян и Жумабай Шаяхметов.
— Абу-ага имел высшее образование?
— Он окончил Алматинский коммунистический вуз. Потом работал в политотделе Туркестано-Сибирской железной дороги, был редактором газеты «Турксиб». Мы жили тогда в двухэтажном многоквартирном турксибовском доме на углу улиц Дзержинского (ныне — Наурызбай батыра) и Шевченко, теперь его снесли. Позже мы оттуда переехали, и когда мы с папой проходили мимо этого дома, то он всегда останавливался и кланялся ему. Так было до конца его жизни. Подобный ритуал он совершал, когда я его сопровождала, уже после смерти мамы, в прогулках по городу. Идем мимо домов, где некогда жили приятные ему люди, например, Мухтар Ауэзов или Габиден Мустафин — отец приложит руку к сердцу и поклонится. Теперь я и сама так поступаю. Надо отдавать дань уважения и памяти почившим людям, которые так много сделали для нашего государства, часто во всем себе отказывая.
И отец мой, и мать постоянно занимались самообразованием. У папы были проблемы с русским языком, и он, что бы ни читал, выписывал незнакомые слова в особую тетрадь. А мама знала русский язык хорошо, она выросла в Павлодаре, в просветительской среде, и в 14 лет уже давала уроки. В этом городе началась и моя учительская работа, после того как в 1949 году я окончила Алматинский институт иностранных языков.
Отец матери, мой дед, Мешитбай-кажи, совершил хадж, но вернулся на родину только через десять лет. За это время он получил образование в Стамбуле, в высшей духовной школе. Он привез из заграницы редкие книги в кожаных футлярах. В Павлодаре открыл медресе и построил мечеть на собственные деньги. Тогда уже установилась советская власть, и деду пришлась по душе начавшаяся борьба с безграмотностью, он даже сложил стихи во славу новой власти. Дети в его медресе учились бесплатно.
— К Алаш-Орде дед не примкнул?
— Никуда он не примыкал. Мама тоже у него в медресе училась, но однажды мулла ее сильно побил по спине тросточкой, и она больше не ходила к этому мулле. При всей своей религиозной образованности дед не был истовым верующим, и никогда среди его друзей не было лиц духовного звания. Он вообще выступал против мулл, говоря, что они малообразованны и неправильно учат религии. Деда хоронил наш родственник, фронтовик, участник Сталинградской битвы. Он рассказывал, что всю духовную библиотеку деда, люди, не зная, как к ней отнесутся власти, взяли и сложили в мешок и в одной могиле с дедом погребли.
Наша мама стала журналисткой, работала завотделом в газете «Социалистик Казакстан». Ездила в Караганду, спускалась в шахты, писала о жизни шахтерских жен. В годы войны мама как герой тыла была удостоена ордена Красной Звезды. Этим же орденом был награжден на фронте и отец. Над этим много шутили друзья нашей семьи, подтрунивая над папой.
— Отец тосковал по морю в Алматы? Ведь у нас даже больших рек нет.
— У папы была большая кудрявая шевелюра, как морские волны. Зимой и летом, в снег и в дождь он ходил без головного убора. Он страшно скучал по морю. Покупал живую рыбу и запускал ее в ванну. Рыбы жили там месяцами, он их подкармливал. Блюда из рыбы были в нашем доме любимой едой. Причем папа уху варил сам, маме не доверял, даже к плите не подпускал.
— Райхан Сарсенбаевна, что вы знаете об истории создания романа «Рожденные на волнах»?
— Однажды министр культуры Ильяс Омаров встречает папу на улице и говорит: «Абеке, вы, оказывается потомственный рыбак. Почему же не пишите о рыбках? Никто ведь, кроме вас, не знает так хорошо их жизнь». Отец сразу поехал на Каспий и три месяца провел у рыбаков. Там все ожило в его памяти, к нему пришло вдохновение, и он, как говорится, на одном дыхании написал этот роман. В нем рассказывается о жизни, дружбе и революционной борьбе казахских и русских рыбаков Каспия. Повествование ведется от лица мальчика Даула. Даул — по-казахски «буря». Один из персонажей книги, Михаил Иванович, вожак революционно настроенной рыбацкой бедноты, сказал ему: «Даул, в твоем имени заложены мощь и упорство». Жизнь паренька была полна бед и опасностей, но становится юным солдатом революции. Этот образ отец написал с себя. Правда, в революции ему не пришлось участвовать, что его очень печалило.
Когда готовились ко второй Декаде казахской литературы и искусства в Москве, состоявшейся в 1958 году, Мухтар Ауэзов просмотрел издательский план и удивился, что туда не включен этот роман, и предложил перевести его на русский язык. «Наши степняки, — сказал Ауэзов, — могут этот роман до конца не понять, поскольку им неведомы тяготы рыбацкого труда».
— А Габит Мусрепов с его знаменитым рассказам о рыбаках Арала?
— Мусрепов просто съездил на Арал для сбора материала, сам-то он рыбаком не был. И по рекомендации Ауэзова книгу тут же включили в план изданий и нашли переводчика — известную писательницу Гайшу Шарипову. Роман был высоко оценен литературными критиками и нашел своих читателей и у нас в Казахстане, и во всем Советском Союзе.
Отец любил обращаться к книгам, посвященными морю и доле рыбаков. Переводил на казахский язык классика латышской советской литературы Вилиса Лациса. Тот, прочитав папин роман «Рожденные на волнах», изданный в переводе на русский в 1953 году, подарил ему свой роман «К новому берегу», с надписью: «Дорогому собрату по перу, казахскому рыбаку и писателю, в знак искреннего уважения, — от латышского рыбака и писателя».
Большим другом отца был еще один латышский писатель — Жан Грива. Однажды, когда отец приехал к нему в гости, тот познакомил его со своими друзьями-рыбаками. Папе захотелось выйти вместе с ними в море на баркасе. Взяли его не без опаски: как-то встретит морскую болтанку степняк? А когда вышли в море, все они были потрясены: их новый знакомец оказался бывалым моряком! Папа проявил там всю свою удаль и профессионализм.
Главные темы творчества отца — стихия моря и стихия войны. С началом войны он окончил двухгодичный военно-педагогический институт в Ташкенте. Воевал на III Украинском фронте. Был военным корреспондентом, начиная со Сталинграда. Жил в окопах ходил с бойцами и в разведку, и ни разу пуля его не тронула, ни царапинки. И репрессии нашу семью миновали.
— Абу-ага писал в стихотворении «Украинская ночь», которое перевел его друг, поэт-фронтовик Михаил Львов:
Не слышно украинских соловьев —
Лишь слышен грохот пушечных стволов.
И кровь взлетает к небу, как фонтан.
И вьет над степью ворон свой аркан.
…Но я – готов! Неслышно я дышу –
Схвачу за горло смерть и задушу.
— Константин Симонов как-то сказал: «Жив ты или помер, главное — в номер!» Этому святому долгу военного журналиста отец был верен всегда.
— Трогают сердце слова Абу-ага: «Я молодость отдал, шагая под огненным градом… Я — воин. Я радость Победы народам принес».
— Я храню подшивки фронтовых газет с публикациями отца. Газета «Советский воин» выходила на шести языках. В ней печатались Мустай Карим и Михаил Львов, Сафар Надиров и Алексей Недогонов… Корреспонденции и статьи отца там представлены под разными именами: капитан А. Сарсенбаев, Едильбай (он же волжанин, а казахское название Волги — Едиль), А. Текеев (фамилия его деда), Абу Атыраулы. За восемь дней до Дня Победы отец написал статью «Здравствуй, товарищ Май!», где документально точно и очень лирично описал подвиги бойцов III Украинского фронта. Есть у него и острые, разящие эпиграммы на фашистов, он подписывал их популярным в народе именем Алдар-Косе. У отца была вместительная сумка, куржун, он носил ее через плечо, куда он складывал все газеты. После демобилизации он все привез домой. В одном из стихотворений папа написал: «Если мои стихи умрут, то и я умру. Не умирай, мой стих!» И с уверенностью нам с мамой говорил: «Мои строки будут служить народу». Так и получилось.
Творчество отца освещено в ряде научных работ и диссертаций литературоведов, где проанализированы его лирика и дастаны (поэмы). Сейчас готовится к защите диссертация по его военной публицистике.
— А проза? Помимо романов «Рожденные на волнах» и «Морские напевы», Абу Сарсенбаев написал также повести «Дневник офицера» и «Сын капитана». Все они были созданы в 1950-1970-е годы.
— Нет, его проза отца не исследована. И мало кто знает, что после войны они вместе с литературоведом Кажымом Жумалиевым, ставшим одним из первых академиков-филологов, создали пьесу «Поединок» о партизанах. Она шла на сцене Казахского театра драмы несколько сезонов.
Я храню богатый архив отца, он до сих пор учеными не обработан.
О чем я очень жалею — по молодости лет я слишком мало спрашивала отца о его жизни и творчестве. Как говорится, что имеем — не храним, потерявши — плачем. Поэтому я сейчас говорю молодым: задавайте побольше вопросов старшим. Теребите их, интересуйтесь, пока не поздно. И все запоминайте.
— У Абу-ага есть поэтическое напутствие молодежи, переведенное Михаилом Львовым, — «Моему воспитаннику»:
В твоем лице себя я как бы «правлю» —
Все лучшее в себе — тебе оставлю.
Все худшее — резинкою сотру…
Когда же я, учитель твой, умру —
Тебе одни достоинства оставлю,
А недостатки — в землю заберу.
А я хочу завершить нашу встречу такими его строками: «Прости, читатель, повесть эту пересказал я, как сумел». Но я-то имею в виду свои лаконичные воспоминания о жизни моего отца Абу Сарсенбаева.
Сергей ИСАЕВ