Журнал «Байтерек» №2. Июнь 2010 г. Мне было хорошо, и вел меня Абай (Из записок радиожурналиста)
Скорбен телом ты или
тщедушен умом –
Не беснуйся от нажитых ран.
Нет вины на слепом, нет
вины на хромом –
Всепрощающе судит Коран.
ИМ ВТОРИЛИ ВОЛНЫ ТЕМИРА
В марте 1981 года, вскоре после ХХVІ съезда КПСС, я, радиожурналист, пришёл в известный алматинцам «Дом ученых». В этом доме у Зеленого базара жил академик АН Казахской ССР Сактаган Баишев. Ученый-обществовед согласился дать для Казахского радио интервью по поводу «исторических», по принятой тогда терминологии, решений съезда. Ответ корифея науки был выдержан в духе времени, как марочное вино. Не знаю, какой бес ткнул меня под ребро. Я выключил свой звукозаписывающий аппарат «Репортер-6» и сказал:
– Сактаган Баишевич, я ожидал от вас ёмкого научного анализа директив съезда, а вы ограничились их кратким политическим комментарием?
Академик откинулся на спинку кресла, всмотрелся в меня, стремительно встал и, запахивая широкие полы темно-синего плюшевого халата, начал ходить по кабинету туда-сюда, вдоль книжных шкафов. Остановился, засмеялся и вынул из шкафа одну из семи своих научных монографий.
– Я хочу подарить вам эту свою книгу, – сказал он и стал неторопливо надписывать титульный лист.
Я не мог не обратить внимания на старомодный, прямо таки каллиграфический почерк ученого.
– Скажите, кто вам ставил руку? – спросил я. – Примерно такой почерк у моей бабушки, которая училась до революции в церковно-приходской школе.
Баишев поставил точку и воскликнул:
– О! Это отдельная тема. Я в 1927 году окончил Русско-казахскую трудовую семилетнюю школу в городе Темире, в глубинке Актюбинской области. Руку мне ставил, как вы выразились, мой учитель. Бывший дворянин, сын польского демократа, сосланного некогда в Темирский уезд, он преподавал нам русский язык и словесность. Вы что-нибудь знаете о городе Темире?
– Темир когда-то был знаменит богатыми ярмарками, – ответил я, – вроде тех, что устраивались в Каркаре, в Жетысу.
– Это экономический аспект, – сказал Баишев. – А есть еще культурный и личностный. С нашей школой связаны судьбы трех казахских академиков. Помимо меня, ее окончил будущий доктор медицинских наук Саим Балмуханов. В ней недолго учительствовал будущий композитор, народный артист Казахстана Ахмет Жубанов. Кстати говоря, переехав в Актюбинск, он познакомился там с одним польским музыкантом, питомцем Варшавской консерватории, который стимулировал увлечение Жубанова музыкой.
Семя было брошено. Через какое-то время я позвонил ученому-химику, академику АН КазССР Болату Ахметовичу Жубанову:
– Не сохранились ли дневники вашего отца темирского периода?
– Весь архив отца – у моей сестры, Газизы, обратитесь к ней.
На мой телефонный запрос кто-то из домочадцев композитора Газизы Ахметовны Жубановой сказал, что весь их фамильный архив сложен на антресолях. Его разбор и систематизация – для очень занятой хозяйки дома дело трудоемкое, да ее и в городе сейчас нет. На нет суда нет.
И я отправился к Саиму Балуановичу Балмуханову, в Институт онкологии и радиологии, где он работал заместителем директора. Академик был на операции. Под «капельницей ожидания» я провел часа полтора. Наконец, в коридорчике появился доктор и, не снимая белоснежного халата, пригласил меня пройти к нему в кабинет.
Откинувшись, подобно академику Баишеву, на спинку кресла, хозяин кабинета устало проговорил:
– Давайте встретимся как-нибудь в другой раз. Я только что из Стокгольма, где выступал на заседании Шведской королевской академии наук по проблемам лучевой терапии. Мне есть что вам рассказать. Но не сейчас.
Я принес извинение за свой предварительно не согласованный визит и добавил, что он не связан с зарубежной поездкой академика.
– Вот как? – удивился он. – Что же вас тогда привело ко мне?
– Я хотел попросить вас рассказать о вашем родном городе Темире.
И произошло удивительное преображение. В подернутых усталостью глазах 60-летнего академика вспыхнул свет.
– Темир… – шепнул он, – о нем я готов говорить бесконечно…
Когда той же весной я приехал в Темир, то моими незримыми спутниками в хождениях по городу и его степным, исполненным весеннего лиризма окрестностям были и Сактаган Баишев, и Саим Балмуханов, и их земляк, ученый-историк из Казахского государственного университета имени С.М. Кирова Абу Такенов, который рассказывал мне перед командировкой о том, как его родной город логикой истории был ввинчен в круговерть Октябрьской революции и Гражданской войны.
Я бродил по береговым увалам смирной речки Темир, где юный Саим Балмуханов вместе с более взрослыми отроками слушал рассказы старшего ученого-лингвиста Кудайбергена Жубанова. Он заведовал кафедрой казахского языка и литературы в Казахском пединституте имени Абая в Алма-Ате, но отпуск часто проводил в родном Темире. Приводя детвору на берег реки своего детства, он говорил об Алма-Ате, Москве и Ленинграде, где окончил Институт восточных языков. Арестованный по навету завистников в период сталинских репрессий и объявленный «врагом народа», Кудайберген Куанович Жубанов был расстрелян 29 декабря 1938 года.
В Казахской энциклопедии приведены слова Мухтара Ауэзова об этом первом казахском профессоре-филологе: «Как по первому аллюру можно угадать иноходца… так и первые шаги Кудайбергена Жубанова… давали знать: кто он есть и каково его назначение…»
Подобно тому, как преданность Ахмета Куановича Жубанова казахской музыке стала заветом для наследницы его дара – дочери Газизы, так и святое служение Кудайбергена Жубанова родному языку стало жизненной заповедью для его землячки – выдающегося казахского ученого-филолога Рабиги Галиевны Сыздыковой. В 1980-е годы она передала в дар родной темирской школе большое собрание книг из своей домашней библиотеки. Академик Национальной академии наук РК Рабига Сыздыкова – редкий знаток родного языка, тонкий исследователь образной ткани и гармоничного строя поэзии великого Абая.
– Жаль, что вы не владеете казахским языком, – сказала мне при расставании Рабига Галиевна, завершив воспоминания о своем темирском детстве. – Я была бы рада поведать вам, как филигранен стиль Абая, как перекликаются (аукаются и отзываются) слова в его певучих и мудрых стихах…
Невладение языком народа, на земле которого зародилась, идет и пройдет твоя жизнь, – это не только ущерб, нанесенный твоей личности системой воспитания в советскую эпоху. Это удар судьбы, от которого ты, может быть, и мог, но не сумел увернуться.
«О казахи, мой бедный народ…» – сокрушался Абай. Я бы этот великий вздох поэта перефразировал: «О русский народ, обеднивший себя немотой и глухотой в мире казахской речи!»
НЕ ОБЕДНЯЙТЕ СВОЮ ЖИЗНЬ.
Осознание этой ментальной обеднённости особенно досаждает и саднит сердце, когда ты оказываешься один на один с Великой степью.
В мае 1970 года, своевольно раздвинув локтями программу журналистской командировки, я проехал на маршрутном уазике по «Великому кумысному пути» – из Аягоза в Караул. В селе Караул (ныне Абай) я попал на концерт школьной самодеятельности, где услышал голос, который никогда не забудет душа. Девятиклассник пел «Каркаралы» – творение песенного гения Сары-Арки Мади – пел так, что актовый зал школы, казалось, зазвенел.
Во второй половине дня я двинулся пешим ходом в Жидебай – любимое урочище-зимовку Абая, где, медленно угасая, закатилась в 1904 году вечерняя звезда его жизни. Там поэт и был похоронен. Образ Абая, любимый с детства, звал меня. Я не знал, что до Жидебая – 25 километров. Шел себе и шел. Солнце склонялось, будто кланялось земле поэта. Зеленая трава от предзакатных лучей оранжевела. Вдоль дороги перелетали с места на место попискивающие птицы. На левом горизонте фиолетово змеилась вереница Чингизских гор. Панорама казалась природной иллюстрацией слов автора «Пути Абая»: «С наступлением темноты горы становятся синеватыми, хмурыми и словно отступают вдаль».
Я был один, и мне было хорошо. Меня вел дух Абая. Часа через два меня нагнал молоковоз, мчавшийся из Караула. Паренек-шофер выскочил из кабины, ошарашенно оглядываясь по сторонам – нет ли где кого еще со мной? Солнце присело на горизонт. Он ткнул одним пальцем в степь – тут каскырлар (волки)! Другим – в свою кабинку: садись давай! Кайда барасын? В Жидебай? Абайга? Остававшиеся полтора десятка километров пути он глядел не столько на дорогу, сколько на меня и качал головой. Приехали мы затемно. Я постоял у облупившейся стенки давно не беленого домика, потом прошел к могиле Абая, огороженной бедной арматурной решеткой и стал читать на память стихи поэта: «Жизнь уходит, и сбыться мечтам не дано…»
Обделенный в делах,
обойденный в любви,
Что – слепа – обозналась
в сердцах,
Помни – зиждется мир,
как его ни язви,
Не на бесах, а на небесах.
Илья СИНЕЛЬНИКОВ
