Аксакал. Рассказ

Аксакал.*

Аксакал был сухонький, всегда ходил в сапогах и черном чапане, заведя кулачок на поясницу. Очков не носил – далеко видел.Кормил пшеном с ладошки птиц – голубей и воробьев, слетавших к нему с обшарпанного карагача, который все-таки худо-бедно скрашивал собой одноцветный крупнопанельный двор.

  Воробьи боялись брать пшено с руки, прыгали у ног аксакала, а голуби не боялись, опускаясь на рукоять клюки, что торчала, как клюв из подмышки старика, вспархивали, опять садились и отлетали подальше, только если близко проскальзывал кто-нибудь из подъезда со словами привета аксакалу мимоходом. Он поднимал глаза, ласково ответствовал и отступал на шаг-другой в сторону дерево, где спасались птицы.

  Аксакал был отцом известного врача, жил в городе уже с год, оставив в ауле родные могилы и память о своей долгой колхозной жизни, прожитой без корысти и сознательного зла. Он умел и привык делать все, в чем испытывал когда-либо нужду, — на фронте или потом в скудные послевоенные годы, — он воспротивился своему вторжению в семейный уклад сына, поселился в кооперативной однокомнатной квартире и даже от болезни, нажитой еще на войне, лечился сам, привезя из аула мешок некой степной сушеной травы.

  Доктор регулярно навещал отца по воскресеньям, доставлял на машине «скорой помощи» весомую сумку с продуктами на неделю, чистое белье, нательное и постельное, проароматизированное не здешними сухими духами по обыкновению, заведенному женой с тех пор, когда он, еще будучи студентом, перешел из общежитских женихов в домашние мужья.

  Невестки наносили визиты к свекру по праздникам.

  Когда машины, тревожа взоры жильцов красным крестами, скрывались из виду аксакал выносил душистое белье на балкон и выветривал его на натянутом экране несколько часов, отчего по двору тек особенный воздух, казавшийся весенним даже осенью и зимой. А соседской девушке Зейнеп, которая не пропускала передач «клуба кинопутешествий», представлялось, что так, наверное, благоухают парижские бульвары в пору цветения каштанов.

  За пшеном для птиц аксакал ходил в магазин сам. Ходил натоптанной дорожкой – через трамвайную улицу, мимо желтого театра, откуда из окошек иногда доносились громкие звуки, и дальше по скверику, где был круглый фонтан, похожий на остов юрты, кереге, где били струи воды.

  В дальнем углу сквера, у морщинистых тополей, доживающих век, стояла длинная, пооблупленная парковая скамейка, которую недавно облюбовали и по-птичий обжили старички из окружающих домов. На некоторых из этих домов белели мраморные доски – предмет велеречивой и втайне завистливой 

                                                           2

гордости старичков, — прибитые в память о живших недавно здесь знаменитых людях.

  Греясь на солнце или спасаясь от него в ветвистой тени, старички переговаривались, щурились от света и воспоминаний и нередко громко смеялись, оглаживая ветхих щеки.

  Аксакал никогда не подсаживался к ним. Прерывая кратким отдыхом свой неспешный путь, он устраивался неподалеку на свободной скамейке и, если солнце не сверлило зрачки, опускал веки, сидел, опершись на палку, и из непонятного любопытства, которое себе и объяснять не хотел, прислушивался к тому, что вырывалось из замкнутого круга беседы старинных приятелей.

  Они говорили о прошлом, о прожитом, о собственной жизни, о своем участии в жизни других, волей судьбы прославившихся людей. Один из них пел когда-то вот в этом театре вместе с незабвенной Куляш, несравненной, единственной; пел он в хоре. Глаза старичка заслезились, он их вытер. Приятели покивали головами, покашляли, угостились насыбаем, помолчали.

  Другой вспомнил, как много лет назад привез из командировки настоящий каркаринский кумыс, угостил всех соседей по лестничной площадке. И жил там писатель. Хороший писатель был. Если как слудует поискать в его бумагах, то наверняка этот факт дожжен быть в его дневнике, будьте уверены. Да,- закивали старички, — каркаринский кумыс был когда-то хороший кумыс. Неужели тот самый писатель, надо же… Надо, надо все записывать забывается…

  Каждый слушал другого, как самого себя, не перебивая, привычно сочувствуя всему бывшему хорошему, что только и имело право на публичное воспоминание. Радовались новым деталям, вспывшим со днап памяти, подзадоривали друг друга намеками, немощными тумаками и смехом.

  Устав улавливать голоса старичков, аксакал забывал про них, начинал вспоминать свое и говорил себе, что помирать надо будет ехать в родные места.

  Шумно встреченный, подошел еще один, в шапке из зеленого бархата, отороченной ондатровым мехом. Судя по восклицаниям, он долго болел. Старичок стал степенно рассказывать, чем и как его лечили, что теперь ему можно, а чего нельзя, потому что врачи буквально вырвали его из когтей Азраила. Тут аксакал неожиданно услышал родное имя сына, открыл глаза и проглотил слюну. Он вцепился рукой в клюку и стал машинально чертить по асфальту силуэт тамги своего негромкого рода. Все слилось перед ним в сплошное пятно.

  Когда это прошло, он встал, увидел огромные старые тополя, розовые дома за ними и остановил взгляд там, где был магазин, торговавший пшеном.

                                                           3

Аксакал запахнул чапан, возложил кулочок на поясницу и двинулся туда, глядя прямо перед собой.

  На полпути домой он вспомнил, что забыл взять сдачу, но даже не замедлил шага, только стукнул клюкой по сапогу.

   Когда он воротился с мешочком полным зерна, голуби слетелись к его рукам, а воробьи к ногам. Запустив руку в мешочек, он выпустил пшешо ручейком из горсти и, отойдя в сторону, чтобы не смущать пуганных птах, медленно повел глазами по слепым стеклам его большого дома. И увидел, что из открытого окна во двор смотрит соседская девушка Зейнеп. Поглядела, наткнулась на взгляд и задернула занавеску.

  — Зейнеп, — позвал аксакал, позвал тихо, что если не глядеть на него так и не услышишь. Зейнеп взглянула из-за занавески. — Когда я умру, ты будешь моих птичек кормить?

  — Буду, — сказала Зейнеп.

  — Ну и ладно. Ты хорошая девушка, Зейнеп. Живи подольше.

    Поворачиваясь в пестром облачке птичьей суеты, аксакал нет-нет да поглядывал вверх, прямо над собой, как если бы ожидал появления кого-то, не жаворонка ли. Весеннее тепло стояло прочно. Но жаворонки в город не залетали. 

* Рассказ «Аксакал» Ильи Синельникова был прочитан в эфире Казахского радио 11 января 1977 года, в передаче «Библиотека нового рассказа».