Азербайджанцы («Два сердца». Притча)
Об этом деле не ашуги пели –
случилась это всё на самом деле.
Не то в Баку, не то в Нахичевани,
кто говорит – в Гяндже.
Иль – в Ленкорани…
Но факт, что было то – в Азербайджане.
На площади, среди толпы народа,
красавец, двадцати одного года,
в рубашке нараспашку щеголял
сверкавшим сердцем –
алым, словно лал.
Оно сияло в той же полной мере,
как полная луна в полночной сфере,
как солнце днём, ничем не затенённым –
ни облаком, ни кронами, ни склоном.
Светилось сердце пламенным рубином,
отысканным в неведомых глубинах,
дух вдохновляя внутренним сияньем,
незамутнённым никаким страданьем.
Был слух,
что парню в отрочестве раннем
так тонко сердце ювелир огранил,
что не сыскать и мизерных щербинок
ни на одной из пылких половинок.
В базарный день
толпа не убывала,
наоборот – прибоем прибывала.
И площадь чуть не лопалась от люда,
ломящегося поглазеть на чудо.
Красавец гордо вслушивался в ахи,
взлетавшие вокруг его рубахи,
в рокочущий у сердца дружный говор:
«Мы отродясь не видели такого!»
И тут пробился к парню некий старец.
Не чужестранец.
Свой – азербайджанец.
Он бросил взгляд на сердце,
отвернулся
и в бороду седую ухмыльнулся:
– Нашёл чем щеголять ты, славный малый!
Я думал, что корявые кораллы –
в твоей груди,
источенные морем
житейским –
с его радостью и горем.
А ты, гляжу, безделкой ювелира
пытаешься снискать признанье мира.
Такому сердцу
(так сказал всем я бы)
до сердца моего – как до Каабы.
Толпа вокруг заверещала глухо…
Старик раздвинул полы архалука –
и обнажилось сердце человека,
которого, как видно, знала Мекка.
Зияло сердце ранами сквозными,
рубцы и швы перемежались с ними,
в морщинах стародавних огорчений
змеились шрамы новых злоключений.
Местами сердце
(всем так показалось)
на разные кусочки распадалось –
как если бы чужих сердец частицы
надумали в нём воссоединиться.
В местах же, где кусочков не хватало,
слезилось сердце… –
то ли подустало
оно собой выравнивать пробелы…
А может быть –
жить больше не хотело.
Толпа безмолвно вопрошала старца:
«Лукавство это?
Или же коварство?
Тебе ль – с твоим дырявым «самоваром» –
Порочить парня с данным ему даром?»
Толпа прибоем старца обступила,
Слились в её напоре злость и сила.
Но парень упредил разгул пучины:
– Почтенный пошутил!
Почтим седины!..
Ответил эхом продавец гранатов:
– Старик – шутник! Но шутка – странновата…
Хлеща камчой, чтоб не отбились овцы,
отозвались смешком скототорговцы:
– Хоть странник сед – ан недопонимает:
С годами – стынет кровь, а разум – тает.
С таким поводырём – не то что в Мекку…
Ни гору не преодолеть, ни реку.
Но вывод парня
гладкий был и краткий:
– Отец, не всем загадкам есть разгадки.
Зачем два сердца сравнивать пытаться?
Они – как судьбы разные – разнятся.
Моё – сияет, как призыв к намазу,
а ваше – разум угнетает сразу.
Давайте ж разойдёмся – без обиды…
– Постой!
Камчой
беседу не гони ты!
На целый век состарился я ныне,
но ещё сказал ещё и половины.
Но ты не бойся, парень, успокойся:
загадкам всем одна разгадка – польза.
Да, твоё сердце смотрится что надо.
То – Дар тебе.
А мне – моё – Награда.
Дар от Награды
тот лишь отличает,
в ком мудрость
опыт жизненный венчает.
Я знаю, горевое моё сердце
чужой судьбе – на вкус – погорше перца
покажется.
Но и ценою рая
своё я на твоё
не обменяю.
За каждым этим шрамом и морщиной
я вижу образ женщины любимой.
Вот здесь, в слезоточащих рваных ранах,
Как в зеркалах, – любви моей изъяны.
Любовь не раз сластила мою долю…
Кто надрывал мне сердце – тех на волю
я провожал… Но ощущал всё чаще
рубцы – от предстоящих им несчастий.
Бывало, что навеки покидали
меня и те, что счастливы бывали
со мной лишь.
И мои частички сердца
в сердцах их пели, как немое меццо.
Но многие любовь не возвращали,
хотя любить до гроба обещали.
Всю жизнь зияют в сердце раны эти.
И будут в нём зиять
и на том свете,
коль скоро не воротится
на этом
любовь ко мне с предгробовым приветом –
на вечный путь напутствием счастливым,
куда мы все вступаем сиротливо.
Поправил архалук он. И, сутулясь,
как в воду, канул в сутолоку улиц.
И тут же покатились, как на плахе,
с голов скототорговцев их папахи.
– Всё это что-то… как-то… странновато, –
ошеломлённый продавец гранатов
натужился понять:
что ж тут случилось, –
как и его папаха покатилась.
Гуртом гранаты продал и арбу он,
взнуздал осла –
и двинул под Стамбул он.
Скототорговцы, опасаясь кары, –
погнали в Тегеран свои отары.
А площадь ещё долго не пустела:
у многих здесь своё кипело дело.
Слонялись те, кто не был им ошпарен.
И с ними – с драгоценным сердцем парень.
Кругом везли – кто молодой, кто старый,
кто на арбе, кто на себе –
товары:
ковры, кинжалы, кольца, кубки, трубки… –
чтоб никому не злиться без покупки.
Лишь к вечеру, под новою луною,
отхлынул люд последнею волною.
И с площади, уже почти бесшумной,
поплёлся парень, нагружённый думой.
