Делай то, что должно делать, что бы ни случилось. 24 апреля 2007 года
Сегодня мы отправляемся в путь по заоблачной тропе туда, где цветут эдельвейсы, вместе с русскоязычным писателем из Австралии Юри Мэттью Рюнтю, который в настоящее время живет в Алматы.
Он академик Международной академии при ООН, авторитетный международный эксперт в области русской культуры и искусства.
«ДЕЛАЙ ТО, ЧТО ДОЛЖНО ДЕЛАТЬ,
ЧТО БЫ НИ СЛУЧИЛОСЬ»
— Несмотря на ваш пространный кругозор, господин Рюнтю, я решил дооснастить нас в этом походе мудростью английских классиков.
Есть такой сборник — «Афоризмы на каждый день». Из россыпи изречений, выпавших на сегодня, я выбрал следующие:
1) «Люби всех, доверяй избранным, не делай зла никому» (Уильям Шекспир), 2) «Гений делает то, что должен; талант — то, что может» (Бернард Шоу).
— Признаюсь вам, что я, будто следуя совету Шекспира, люблю всех. Зла не делаю никому, потому что не расстаюсь с Богом. Что же до избранных, то об этом, если не возражаете, поговорим чуть позже, на ближайшей передышке.
— Интересно, как человек творческий, вы всегда делаете то, что можете, или только то, что должны?
— О, этот вопрос я готов сейчас впервые задать самому себе. Вышло так, что в свои самые свежие годы я занимался «не тем», посвятив себя молекулярной биологии во всем ее диапазоне. От низших типов (нет, это не индивиды с низменными свойствами)… от низших типов беспозвоночных — до сферы судебной экспертизы. Даже успел стать доктором наук. И вдруг понял, что проводить исследования ради исследований — это всё забавы ума. Или «игра в бисер», если применить здесь название романа Германа Гессе.
— Самооценка лауреата Нобелевской премии редко кому будет чужда: «Знающим я себя назвать не смел. Я был и все еще остаюсь ищущим».
— Я упустил главный для любого человека вопрос: зачем ты родился? Каково твое предназначение? Или — чтó ты можешь сделать такого, чего не сможет больше никто? И я решил найти свой ответ.
— В этой связи будут уместны мудрые слова еще одного немецкого гения — Гёте: «Каждый чувствует, что за его историей скрывается НЕЧТО. Только никто не знает — ЧТО».
— Вот это «ЧТО» я и обрел в Лондоне, познакомившись с Рудольфом Нуреевым, мировой звездой балетного искусства, и в тот же момент осознав, что именно для этой встречи я и появился на свет. Я мог бы повторить о Нурееве слова, сказанные мне великой латышской актрисой Вией Артмане о другом мировом классике — кинорежиссере Андрее Тарковском: «Это человеческая совесть, не приемлющая бессовестности ХХ века».
Во время нашего первого разговора он спросил меня: «Ты знаешь, когда я родился?.. 17 марта». Я улыбнулся: «О, мой сын Матвей тоже родился 17 марта!» Нуреев сказал: «Ну, это уже тост! На сегодня всё у нас совпадает».
Кстати, именно 17 марта 2007 года многоуважаемый Мурат Мухтарович Ауэзов дал мне рекомендацию для приема в Союз писателей Казахстана.
Напомню вам, что это за дата такая — 17 марта. Это День Святого Патрика. Сей монах считается «покровителем Ирландии», куда он в ΙV-V веках принес христианскую веру. Этот день празднуют все англосаксы. И Нуреев сказал: «Тебе не избежать встречи с писателем Патриком Уайтом. Он, как и ты, австралиец». А я в то время, кроме своей молекулярной биологии, мало что и знал. В балет ходил изредка, читал в основном родную для моих предков русскую литературу. И никогда не занимался «игрой в бисер», то бишь не играл словами и фразами, контекстами, подтекстами…
— А на отдельных интернетских сайтах вы как раз объект такой игры. Кто-то назвал вас «человеком, усыновившим Маленького принца». По словам его «отца» — французского писателя и военного летчика Антуана де Сент-Экзюпери, Маленький принц «понимает всё на свете». Эта философская сказка была написана в 1944 году, за год до безвестной гибели ее автора в небе над Средиземным морем.
— Интернет не то «платье», которое можно натягивать на живого человека.
— Вам принадлежат завидные по искренности слова. Они способны обезоружить любого из ваших оппонентов: «Всё о себе на открытых ладонях, без нелепых тайн». Вы и сейчас не академически шествуете по горной тропе, а идете, словно бы распахнув ладони к небесам.
— Потому что мы с вами движемся к белым, чистым эдельвейсам. Этот высокогорный цветок (даже высушенный) остается для меня символом святости. Все низкое и низменное осталось где-то вон там — внизу.
— Пусть копошится там и злословие, которое порождают, как вы однажды сказали, «узколобость и бездарность».
— Когда ты автор 35 книг, представленных всему миру, какие могут быть еще вопросы? Разве что в интервью. Все мои книги безвозмездно переданы в 146 стран — членов ООН. Они находятся в национальных библиотеках, музеях истории и искусства и в университетах. А также в Интернете. Я полностью отказался от своих авторских прав и дал разрешение свободно копировать эти тексты. Всё — ради гуманизма и просвещения.
А упомянутыми вами «некомпьютерными вирусами» злословия был атакован мой роман «Руди Нуреев без макияжа», изданный в 1995 году. Он создан на основе его писем Патрику Уайту, которые тот передал мне.
Хотите, перескажу вам отклик газеты «Коммерсантъ-Daily» на этот роман? В книге запечатлен мерцающий образ гениального танцовщика. Это не первая исповедь больного СПИДом, и не первая книга о Нурееве. Но в этом романе есть еще один план: общность людей, любящих и страдающих на нашей планете. Потому-то любимый герой Нуреева — Маленький принц. «Он был, — сказал великий артист, — как и я, космически одинок».
…Ну что, передохнём?.. Впереди у нас не горные, а горние вершины. Там — вакуум, там дышать будет затруднительно.
— Эти пики, кажущиеся прозрачными от отдаленности, ассоциируются у меня с рядом звездных имен в ваших книгах. С Беллой Ахмадулиной, например. В апреле у нее юбилей — странно почтенный для всегда юного ее дара. Вы дали ему исчерпывающую характеристику: «Все гениальное монументально и хрупко». По-моему, в книге «Медитации», посвященной двум поэтам — Ахмадулиной и Бродскому?
— О, Иосифа Бродского я просто боготворю!
— Он и сам представил себя актрисе Алле Демидовой как «полубога».
У Бродского есть строки, звучащие сегодня путеводно:
Душа твоя прекрасна и тиха.
Душа твоя не ведает греха.
Душа твоя по-прежнему в пути.
По-прежнему с любовью во плоти…
Вы назвали этого Нобелевского лауреата «последним Апостолом Серебряного века русской культуры».
— В поэзии. Ведь он получил благословение Анны Ахматовой. Последним же «серебряным» прозаиком считают младшую сестру великой Марины Цветаевой — Анастасию. Самая первая ее книга-эссе, вышедшая в 1914 году, называлась (вслушайтесь только!) — «Королевские размышления». Она выжила в сталинских лагерях. А ссылку отбывала здесь, в Казахстане.
— Когда в 1960 году Анастасия Ивановна вернулась в Москву, ее дар писателя-мемуариста щедро плодоносил более трех десятилетий. Будто по Божьему мановению.
— Есть гении от Бога, есть — от дьявола. Все они могут быть равновеликими.
— Вы сочинили пьесу «Ад Сергея Есенина и Айседоры Дункан». О трагическом счастье этой звездной супружеской пары — русского поэта и французской танцовщицы. В числе персонажей драмы — Яков Агранов, один из шефов госбезопасности СССР. Этот интеллигентсвующий чекист был накоротке со многими знаменитыми деятелями культуры. У вас он ерничает по поводу Сергея Есенина и почитателей его таланта: «Сопляк он, а не «Второй Пушкин»! В «Пушкины» мы раскрутим Маяковского». На что его подручный кивнул: «Этот — наш. Мы сделаем из него «Апостола Серебряного века». Плохо верится, что данный высокий титул мог входить в лексикон сталинских палачей.
— В их речи это издевка. Некоторые из карателей первого чекистского призыва были очень умные люди, одаренные дьяволом. От дьявола, например, и бесспорный талант Маяковского. Он, согласно официальной версии, покончил с собой. Как, якобы, и Сергей Есенин.
— Старшее поколение зарубило себе на носу ярлык, прибитый Сталиным: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи».
— Я написал о нем книгу «Шут, палач и дворянин у трона Революции». Почему палач? В том же 1914 году, когда вышли цветаевские «Королевские размышления», Маяковский сочинил, как я считаю, программное для себя стихотворение: «Я люблю смотреть, как умирают дети».
— Давайте-ка лучше переведем взоры на очерченную в ваших книгах пиковую гряду других гениев — от Бога. Они-то — все «равновеликие»?
Для меня неоспорим жизненный и творческий эталон всемирно известной супружеской пары — это прима оперы Галина Вишневская и маг виолончели, дирижер Мстислав Ростропович. Вы их характеризуете как людей «гордых, никогда не торгующих». Хотя и небеспристрастных, если исходить из названия вашей о них книги — «Пристрастия воли».
Меня удивило название другой вашей книги — «Реквием для фарисея». Она о Юрии Любимове, создавшем в 1964 году прославленный Театр на Таганке. Кто сей «фарисей»?
— Он сам. Юрий Петрович в последние годы жизни «гения (а точнее — дьявола) всех времен и народов товарища Сталина» (1879-1953) ходил у него в «конферансье». Любимов так отозвался о названии моей книги: «Оно отвратительно. Но это точный знак времени. Причем самый деликатный».
Котлован под зданием театра — память о знаменитой на всю Россию Таганской тюрьме, возведенной здесь в 1804 году для уголовников. Спустя век ее перепрофилировали на политзаключенных. В советский период там содержали, пытали и расстреливали бесчисленных «врагов народа» — лиц, не согласных с политикой партии Ленина-Сталина. В 1958 году тюрьму снесли, но, как признался мне Любимов, «меня там трясет каждый день».
Сценические фантазии этого великого режиссера замешаны на реальности. Его прозрения рождают пророческие сны о будущем России и человечества. Забота о гордом и свободном человеке — жизненный принцип мастера.
— Вернемся к «пику» Аллы Демидовой. Ваша ее оценка нелицеприятна для актрисы такой высоты: «У нее все лаконично, размеренно и безошибочно — от ума». Я видел в Алматы ее гастрольный моноспектакль «Медея. Материал» по пьесе немецкого драматурга Хайнера Мюллера на тему Еврипида. Каждый ее жест и слово были совершенными формулами. Такая «ледяная пирамида». Это не искрящаяся Алиса Фрейндлих, чей голос (как вы пишете) «хрустален и рассыпается призрачным стеклярусом».
— Потому-то Андрей Тарковский в своем фильме «Зеркало» и не стал снимать Аллу Демидову в «зеркальных» ролях Матери-Жены Автора. А призвал Маргариту Терехову, похожую на его маму. «Я уверена, — говорила мне актриса, — что если бы Тарковский захотел, у него бы и бревно сыграло. Просто из любви к нему». Твори Тарковский в западном кинематографе, он пригласил бы, наверное, Демидову. Русский кинематограф… как бы это сказать… он несколько вульгарен, что ли… Чего у Аллы Демидовой нет.
Чего нет и у этих заилийско-алатауских предгорий, где мы сейчас с вами находимся. Здесь загадочная аура. Она наводит на размышления о той самой шекспировской избранности, что всегда связана с особой энергетикой.
— Кто, по-вашему, ею обладает?
— Такая энергетика была у Рудольфа Нуреева. Подобные личности артиллерийски точно «отстреливают» из толпы тех людей, которые к чему-то призваны. Он уже угасал и целенаправленно высчитывал человека, способного осуществить его великую мечту, которую он не мог унести с собой. «У гроба нет карманов», — сказал он мне после нашей третьей встречи.
Я тогда и думать не смел, что сумею решить эту грандиозную задачу. Но золотое зерно мечты Нуреева, видимо, попало в благодатно унавоженную почву. Мне пришлось поверить в себя. Я начисто забыл свою молекулярную биологию, и, задействуя весь отпущенный мне личностный потенциал, начал два глобальных культурологических проекта. Их профинансировали Рудольф Нуреев и британский рок-певец Фрэдди Меркюри (тоже жертва СПИДа). В 1998 году в Алматы вышла моя книга о них: «Рок-Идол и Суперзвезда…»
Эти проекты, направленные на развитие духовных и интеллектуальных достижений человечества в мире без войн, называются так:
«Мировое интеллектуальное наследие Рудольфа Нуреева: Россия-XX век» и «Мировое интеллектуальное наследие Юри Мэттью Рюнтю: Россия-XXI век». Это не просто хроники. Это координаты в мире культуры. Если эталонов нет, то — всё! Впереди ничего не будет. Ничто выдающееся в культуре не создается без преемственности между трудолюбивыми учителями и благодарными учениками. Черствый и заносчивый ученик останется бесплодной смоковницей, похоронив труд предыдущих поколений.
— Представляю, каково это — отринуть привычные скальпель и микроскоп и взяться за перо на абсолютно новом для себя поле.
— Потому-то Нуреев и направил меня на литературную выучку к лауреату Нобелевской премии Патрику Уайту. Он занимался со мной два года. Мне было 35, ему — за 80. Уроки шли так. Мы описывали на английском, к примеру, «ощущения облаков». На облаке сидит мальчик, свесив ноги…
С этого облака и начался мой путь в литературу. А теперь… В «Словаре языка Пушкина», изданном в 2000 году, более 20 тысяч слов. У меня восемь тысяч слов. «Я не волшебник, я только учусь». Правда, другого такого русскоязычного писателя из Австралии больше нет нигде в мире. Если когда-нибудь что-нибудь от меня останется — это будут мои книги.
— Спрошу вас по старинке: чувство Родины с чем у вас связано?
— Да нет у меня такого чувства! Моя родина — мой язык.
— В 1997 году вы издали книгу «Великие немые: Галина Уланова, Наталия Дудинская, Махмуд Эсамбаев, Булат Аюханов…»
— Название для книги придумал Нуреев. Две первые звезды мирового балета, Уланова и Дудинская, олицетворяют христианскую культуру. Они получили образование от звезд Мариинской сцены — Российского Императорского театра. «Чародей танца» Эсамбаев представляет культуру многонационального мусульманского Кавказа. Аюханов — культуру многоконфессионального Казахстана. Если бы я должен был охарактеризовать Булата Аюханова только одной фразой, то вот она: «Интеллект и импульсивность ищут гармонию в его сердце».
Для Нуреева важным было соединить представителей этих разных культур, которые столетиями мирно и бесконфликтно сосуществовали в составе России. Упомянутые российские звезды мирового балета много раз бывали в Алматы. Они как бы благословили всех, идущих дальше.
— В аннотации эта ваша книга названа «историко-биографической эпопеей о бытии творческой личности в национальных культурах. Все они — эталоны Совести, воплотившие в своей жизни библейские истины и заветы Корана и олицетворявшие человеческое достоинство и честь».
Хотите поделиться воспоминаниями о ком-то из этих светил?
— Чудом общения я называю встречи с Галиной Улановой и Наталией Дудинской. И благодарю Бога за то, это чудо длилось и длилось.
— Вас не затруднит описать аромат «эдельвейса» Улановой?
— О, я только помню тогдашний свой страх и обожание. И ужасное чувство ответственности перед Нуреевым за результат своей подневольной работы. Но этот труд настолько мне понравился, что я уже не смог без него жить. Прозорливый Нуреев сказал мне: «Ты не понимаешь, что создан для этого. Точно так же, когда мы выбираем молодых учиться танцевать, они и не догадываются, что со временем станут эквивалентами Нуреева».
Я подрядился к Нурееву на четыре года, а вышло 15! Если бы он с самого начала сказал мне про столь долгий срок этого моего каторжного труда, я бы, наверное, не начал взбираться на «хрустальные вершины искусства».
— Так каким был ваш первый шаг на «пик Улановой»?
— 3 октября 1995 года в Большом Кремлевском дворце была премьера балета композитора Тихона Хренникова «Наполеон Бонапарт». Символично, что темы судьбы императора были не чужды Галине Сергеевне: любовь и страсть, жизнь и карьера, одиночество и предательство, победы и поражения.
Уланова сидела в первом ряду. В антракте я подошел к этой сухонькой, маленького роста, вжатой в кресло 85-летней женщине. И, весь изогнувшись, представился как друг Рудольфа Нуреева. Сказал, что счастлив ее видеть, что работаю над циклом книг, что у меня по срокам безвыходное положение. И добавил, что мы должны обязательно друг другу понравиться. Уланова сказала, что обезоружена подобным подходом. Обычно встречи с ней назначаются официально и проходят в договоренных рамках.
Подошел улыбающийся Юрий Любимов и, в свою очередь, представил меня как «эдакого чудака из Австралии», «маленького пингвина» (так он обычно меня называл). И рассказал о моей технологии работы над интервью. Я его записываю от руки небольшими частями, которые тут же зачитываю, и те места, с которыми интервьюируемый не согласен, вычеркиваются. Это исключает его превращение во врага автора после публикации материала.
— Но это же растягивает творческий процесс.
— А я не спешу. Я ведь занимаюсь бессмертными…
Уланова сказала: «Вы мне нравитесь. Если увидите Нуреева (а он уже умер к тому моменту), то передайте ему, что я его любила. Всегда любила». И я почувствовал, что в ее сознании произошло расщепление времени. И понял, что она с ним не расставалась. Позже я возложил по ее просьбе букет роз на могилу Рудольфа Нуреева на кладбище в Сен-Женевьев де Буа под Парижем.
Когда я потом позвонил Галине Сергеевне и начал, путаясь в словах, вещать о том, что хотел бы задать ей несколько вопросов, она сказала мне: «Ну… что вы… там вот… Говорите прямо. Я же простой валенок».
— Вам не было интересно узнать или самому задуматься над тем, отчего великая балерина, которую писатель Алексей Толстой назвал «обыкновенной богиней», привела такое странноватое сравнение?
— Я ни-ког-да ни-че-го ни у кого не комментирую. И не «задумываюсь». Я просто пишу «Реку Времени». Описываю ее течение в гармонии мира.
— Это очень похоже на кредо Андрея Бартенева, эпатажного и все еще модного российского художника и дизайнера (вы написали о нем книгу «Предчувствия»): «Искусство для меня — это единый поток, и мне все равно, в какие формы он выливается».
— Я должен сказать, что самому мне плавать в «Реке Времени» не хочется, потому что все герои моих публикаций трагичны. Я говорю им (не вслух, конечно): «Ваша боль — это моя боль, но я пока не хочу кануть в эту Реку».
Между мной и моими героями расстояние в полвека. Разговаривая с Галиной Сергеевной Улановой, я словно бы проживал ее 88-летнюю жизнь. То же могу повторить о 80-летних Наталии Михайловне Дудинской, Галине Павловне Вишневской и Мстиславе Леопольдовиче Ростроповиче. И о 90-летних Юрии Петровиче Любимове, Александре Исаевиче Солженицыне и академике Дмитрии Сергеевиче Лихачеве, который сказал: «Человек не только биологическое существо, но и существо духовное. Ему нужна культурная среда как воздух. Без нее будет происходить моральное вымирание человечества».
Жизни всех этих патриархов культуры, которые описаны у меня по годам, я прибавляю к своей собственной жизни.
…Но возвращаюсь к телефонному разговору с Улановой: «Мне надо написать о вас книгу. Это мечта Нуриева. Как бы мы могли встретиться?» — «Последние шесть лет я живу на сэндвичах, потому что моя подруга, которая заботилась обо мне, умерла. Я не могу вас принять». — «Но я же не совсем «валенок», я могу все с собой принести». — «Ничего не надо нести. Я приучена к тому, чтобы был накрыт стол, и все было заранее приготовлено. Я ведь из Санкт-Петербурга, я из «тех».
Галина Сергеевна, однако же, меня приняла: «Задавайте вопросы».
— Что вы сейчас делаете?
— Я прихожу с работы и вишу на люстре. (Тут я заплакал.)
— Хорошо, я с вами поговорю. Но будет лучше, если вы сначала съездите к Дудинской. С ней, правда, вам будет тяжелее разговаривать.
И добавила: — Она не мой друг.
Это не коллизия между двумя великими балеринами, которые «не поделили две столицы или одну славу». И не конфликт между двумя театрами — Мариинским и Большим. Уланова боготворила Петербург и ненавидела Москву, куда ее перевезли в 1944 году, не испросив ее согласия.
— И в Питере вы начали восхождение еще на одну величавую вершину.
— Я сравниваю эти визиты с вхождением в клетку. Переступаю порог: «Надо же! Какой красивый бенгальский тигр!» И начинаю жить с ним. Но не приручая. Биографам нельзя приручать своих подопечных. Разговорить «великих немых» — искусство. Теперь они не молчат: мы разговариваем в один голос. Но имейте в виду — я не считаю себя ничьим душеприказчиком.
Дудинская тогда еще преподавала в Училище имени Вагановой, где проработала полвека. В вестибюле меня встретили две старушки-смотрительницы: «Ее сегодня нет». Но я-то чувствую, что она здесь.
И вот «руины великой балерины» нисходят по лестнице. Я подбежал к ее последним шести ступенькам и подал руку. Попросил об интервью. Наталья Михайловна сослалась на отъезд. Тогда… я передал ей привет от Аюханова, которого, я это знал, она очень любила. «О, Булатик!» — повернулась она ко мне. И я тут же попросил ее сказать несколько слов о Галине Улановой.
Она присела у гардероба и проговорила:
— Уланова знаменита тем, что ей хорошо удаются партии Смерти и Любви.
Мне показалось, что все особенности ее голоса, тембр и дикция словно бы отражали движение ее сердца. Этот был голос, выстраданный жизнью.
Все подробности встреч и бесед с этими российскими звездами мирового балета — в моей книге «Авиарейсы: Москва — С.-Петербург — Алматы».
— Мне показался оригинальным ваш афористичный взгляд на русскую писательницу Людмилу Петрушевскую: «Ее сердце имеет уши». И о себе вы тоже могли бы, наверное, сказать, что ваше сердце столь же чутко.
— Гм… Свое сердце я «держу в морозильнике». Оно принадлежит только мне. Я не отдаю его напрокат и никого в него не впускаю.
— Не одиноко ли вам наедине со своим сердцем?
— Время для ответа еще не пришло. Я хочу, чтобы оно мне не отказывало.
Я написал многоликую «галерею» литературных портретов. Среди них очерки о 50 алматинцах, которые (на мой взгляд и слух) воплощают в себе колорит города и передают его ритм. Назову двух из них. Это доктор философии Нуриля Шаханова, лауреат премии фонда Фулбрайта. И Булат Атабаев, эпатажный театральный режиссер.
— У создателя американского поп-арта Энди Уорхола (тоже ваш персонаж) есть симптоматичный афоризм: «Самый интересный вид искусства — успех в бизнесе».
— В этой смысловой связке я тоже могу привести ряд имен. Бизнес-леди Ирина Моисеенко, которая сама выстроила свою феноменальную судьбу. Нурберген Махамбетов, директор одной радиостанции, чуткой к движению времени. Предприниматель и начинающий детский писатель Данияр Турсунов. Его сказки я перевел на английский, немецкий и французский.
Я и сам пишу сказки. Вот, например, «Старик и зеркало».
Старик, увидев в зеркале, что у него остается мало волос, начал считать, сколько ему понадобится денег, чтобы восстановить шевелюру, если каждый волосок стоит доллар. Сто долларов?.. Тысячу?.. Миллион?.. Некто ему сказал: «Ты уже весь бюджет страны потратил на свои волосы».
— Как приходят к вам темы или сюжеты сказок?
— Я не успеваю задавать себе такие вопросы, я пишу. Всю жизнь я стараюсь следовать завету Льва Толстого: «Делай то, что дóлжно делать, что бы ни случилось». Я сделал все, что мне завещал Нуреев, и теперь сочиняю в основном сказки. Скоро они выйдут в Алматы одной книжкой: «Сказки старого человека». С иллюстрациями казахстанских художников.
— Наверное, это для вас «Возвращение в Детство». Так называется одна из ваших миниатюр… Пора и нам возвращаться в Алматы — город нового этапа вашей жизни. Прежде чем мы начнем спускаться в его дымчатую, как будущее, котловину, окиньте панораму взглядом…
— Я вижу чистое, без смога, сердце города. Алматы — сокровищница творческого потенциала Казахстана.
— В символическом Дипломе, который вам вручили в Алматинской классической гимназии искусств, есть вдохновляющие слова: «В жизненном столкновении Вечного и Текущего Человек-труженик интересен и важен настолько, насколько он личность, насколько богат его Духовный мир и сконцентрировано в нем его Время. Ваши статьи о видных деятелях Казахстана не могут оставить равнодушными никого».
— Я радуюсь тому, что город меня любит. Это взаимное чувство.
— Повторю вслед за Юрием Любимовым: «Мы все обожаем антракт!» Пусть под занавес нашего «похода за эдельвейсами» прозвучит полный многих смыслов фрагмент из поэмы Иосифа Бродского «Зофья»:
Напрасно вы не выключили свет,
Напрасно вы оставили свой след.
Знакомцы ваших тайн не берегут,
за вами ваши чувства побегут.
Что будет поразительней для глаз,
чем чувства, настигающие нас?..
