Диалог пианистки с оркестром. 2 декабря 2006
В этот ноябрьский вечер в Казахском академическом театре оперы и балета имени Абая царила музыка выдающегося немецкого композитора Иоганнеса Брамса (1833-1897 гг.).
Симфонический оркестр Казахской национальной консерватории имени Курмангазы, в контраст тихому предзимнему ненастью, взбудоражил сердца меломанов двумя редко исполняемыми произведениями классика. Первой симфонией и концертом для фортепьяно с оркестром № 1.
Правили «брамсовский бал» два отечественных музыканта с мировым именем: Ренат Салаватов, главный дирижер театра, принимавшего студенческий оркестр, и солистка — народная артистка РК, лауреат Государственной премии РК Жания Аубакирова.
ДИАЛОГ ПИАНИСТКИ С ОРКЕСТРОМ
Симфонический оркестр консерватории подопечен Жание Аубакировой как ректору этого ведущего музыкального учебного заведения страны. Кондиционная подготовка концертирующих инструменталистов — одна их ее «материнских» забот.
Величаво и смиренно, как настоятельница Храма музыки, прошла она таинственной тенью сквозь ряды музыкантов-«послушников» к ожидающему ее черному роялю. Волшебно-замкнутому образу служительницы гармонии аккомпанировало дымчато-зеленоватое, как русалочий омут, платье до пят, с бархатным лифом цвета беззвездной ночи. Она опустилась на туф у рояля, не склонив стана ни на полутон. И застыла, остановив взгляд на вскрытой раковине молчащего «Стейнвейна». Это был сосредоточенно-оценивающий взгляд жреца, причастного высшим тайнам исполнительского искусства.
Возможно, она думала о 150-летнем юбилее именных концертных роялей, которые начала выпускать в 1856 году американская фортепьянная фирма в Нью-Йорке. Организаторы двух вечеров И. Брамса (в Астане и в Алматы) приурочили их к презентации в Казахстане всемирно известного бренда.
А может быть, она, как верховный судья, анализировала итог состоявшегося в первом отделении концерта противоборства молодого оркестра и первой симфонии И. Брамса. Сочинив ее, композитор осуществил свое с юности заветное желание. В первый раз эта симфония была исполнена в 1875 году. Иные современники Брамса, даже ценя романтичность его зрелых созданий, усматривали в них некоторую сухость, упрекая автора за дань музыкальной рутине. Но ее оркестру под руководством чуткого маэстро Салаватова, кажется, удалось передать и взволнованность Брамса, и логику развития симфонической драмы, не нарушив академической ее классичности.
И конечно, она знала о том, что концерт И. Брамса для фортепьяно с оркестром № 1, который автор впервые исполнил в 1859 году, был встречен и публикой, и музыкальным обществом Лейпцига на удивление прохладно, если не сказать холодно. Через 147 лет Астана откликнулась на этот концерт с обычной для нее благосклонностью. Как-то он будет принят в Алматы?..
…Дирижер вполоборота обернулся к ней, и они обменялись легкими кивками, подтвердившими всеобщую готовность. И оркестр начал.
Она подняла опрокинутые на колени руки и свела молитвенно ладони у груди. Ожидая мига, когда и она сможет заговорить с высшими сферами в полный голос своего сердца.
А оркестровое вступление все длилось и длилось. Как глас рока. Она осторожно, из-за плеча посматривала на музыкантов, словно превратившись, как и ее рояль, в гигантскую морскую раковину, внимающую рокоту моря, стремительно перерастающему в бурный прибой. Но вот девятый вал оркестра ударил о рубеж берега и, ниспадая, распался на звуковые брызги.
В следующий момент ее пальцы затрепетали по клавиатуре. Но это был не трепет страха перед стихией. И не судорога ужаса перед обреченностью бытия, которую дьявольски внушал оркестр, вонзая в душу стреловидные аккорды, безжалостно нагнетаемые размашистыми жестами дирижера. Это было биение сердца. Которое знает, что только любовь спасет. И этим живет.
Ничто не спасет! — гремел оркестр, вновь монопольно завладев вступлением во второй части концерта, дыханием своим равного симфонии.
Но она в ответ уже не складывает молитвенно ладони. Она настороженно держит пальцы над клавиатурой на весу, готовая в согласии с законами гармонии и программной формы мужественно сразиться и за себя, и за всех вокруг. Уже не оркестр, а она — белопенный девятый вал… И уже не он, а она, ураганным прибоем разбившись о берег, рассыпается в радугу брызг-слез.
Радуга — из-за солнечного света, засиявшего в финальной части концерта. Примирение… Но не иллюзорное ли? Последняя точка рояля и последняя точка оркестра, завершившие концерт Брамса, слились в многоточие жизненного горизонта, над которым завис безответный вопрос…
Ее спор с оркестром вызвал ассоциации с той бескомпромиссной полемикой, что много лет скрещивала копья вокруг Иоганнеса Брамса. Как писал русский музыковед Сергей Булич, младший современник композитора, одни слышал в его сочинениях лишь традиционные формы с мелодической «архитектоникой», другие — «новый богатый и выразительный язык». Сам Брамс вроде бы соглашался с первыми, недооценивая в силу нордической скромности значимость созданного им инструментального языка, способного не только конкурировать с обычной речью, но и выражать своими «эксклюзивными» средствами то, что слово не в состоянии передать.
Этим музыкальным языком, изысканным по форме, неисчерпаемым по содержанию и точным в изложении всего того, чего не выразить словами, Жания Аубакирова владеет безукоризненно и вдохновенно.
Оставив рояль, «расстроенный» из-за окончания чуда, она простерла, подобно ангелу музыки, крылатые руки над залом, вся расцвеченная красочными букетами цветов — пламенными признаниями в любви. Но ни она, ни верный ей оркестр так и не откликнулись на зовы публики что-либо исполнить на бис — ни фразой, ни гаммой, ни нотой.
Сергей ИСАЕВ
