Моя родина- внутренний мир
ТРОПА К ЭДЕЛЬВЕЙСУ
Рубрику ведет Алмат ЗАИЛИЙСКИЙ
Пейзажи родимой казахской земли. Лики милых сердцу аульчан и близких спутников по жизни и творчеству. Натюрморты со степными, горными и садовыми цветами, радующими глаз… Все эти образы обрели вторую — материальную и духовную — жизнь в поэтических полотнах художницы Зейнеп (Зейнекул) ТУСИПОВОЙ.
Округлость юрт, пологость гор, покатость теплых плеч
Вобрал холстов ее простор, способный взор увлечь.
Весенне-летний колорит, что с миром говорит,
Неувядаемо горит огнем ее палитр.
МОЯ РОДИНА — ВНУТРЕННИЙ МИР
Певучи живописные полотна Зейнеп Тусиповой, где просто и красочно воссозданы сцены степного бытия и аульного быта.
«Варят мясо». «Жарят баурсаки». «Водовоз с осликом». Эти картины — как куплеты единой песни. Песни о женщине из казахской глубинки, затерянной в складках гор, растворенной в степной глуши. Песни о той, что бережет воду, хранит мясо и хлеб — три первоэлемента жизни, дарованной человеку Богом и Матерью. В окружении изощренно-модных форм, характерных для современной отечественной живописи, кисть Зейнеп Тусиповой, на взгляд искусствоведов, остается верным строгой классичности.
Интерьер давно обжитой мастерской удивил меня демонстративной отрешенностью ее владелицы от созданных ею ранее работ. Почти все холсты были повернуты лицевой стороной к стене. Лишь с мольберта глядел на меня распахнутый алматинский пейзаж, а со стены, из-под самого потолка — портрет немолодой, задумчивой казахской женщины в старинном национальном костюме и кемешеке.
— Это Улжан, мать Абая, вторая из четырех жен Кунанбая, — говорит Зейнеп. — Моделью была прекрасная актриса Жамал Бектасова из Театра для детей и юношества имени Г. Мусрепова. Меня привлекли ее мудрые глаза.
— Сами вы алматинка?
— Нет, я родом из Жамбылской области, с предгорий хребта Каратау. В альбом «Шедевры изобразительного искусства Казахстана», изданном в 2005 году, включен мой пейзаж «Каратауский жайляу». Но у него есть и другое название: «Iлгерiбас ауылы» (Аул «Идущий впереди»). Я специально ездила писать этюды на то место, где он раньше стоял. Там испокон веку жили мои предки, там и я родилась. Но теперь это название произносишь с грустной иронией. Однажды его жителей, как и всех окрестных аульчан, переселили («в порядке укрупнения сел») в более многолюдный аул Талдыбулак, в котором имелась средняя школа. Туда возили детей из разбросанных по холмам маленьких аулов, где не было своих школ. Когда аул «Идущий впереди» обезлюдел, все жилища сровняли с землей, деревья спилили, даже пни выкорчевали. А Талдыбулак позже переименовали в Актогай.
— Этот ваш пейзаж признан шедевром. А можете рассказать, как вы сорвали свой самый ранний «эдельвейс успеха»?
— То был не эдельвейс — такие цветы в горах Каратау не растут. Это была вишня. Я любила лазать по горам, что-то собирать, особенно дикую вишню. Она такая сладкая! Нас еще только везут в горы, а я уже вижу, какой куст смотрит на меня, и кричу: «Вон тот куст — мой! Не трогать!» Я всегда взбиралась выше всех. Отец даже подумывал, не стану ли я геологом.
— Ну а если вспомнить первый победный рывок не за вишней?
— Если любая моя новая картина кажется мне удачной, я говорю: «Вот моя вершина!» Я каждый день работаю, если не болею. Радуюсь любому дню. Пусть даже не рисую, все равно готовлюсь, размышляю, что-то продумываю, придумываю. Бывает, что не нахожу себя в холсте, тогда все бросаю. Пью чай. Или же брожу туда-сюда. Потом начинаю злиться, прихожу в ярость и хватаю кисть. Так рождались многие мои холсты. Например, работу «Две подруги (на фоне текемета)» я писала целый день. Устала, пришла домой. И тут меня озарило, я поняла, что нужно сделать. Здесь чуть-чуть тронуть, там подправить. Главное — не переусердствовать! Переборщишь — выйдет бездарь.
— Где вы учились?
— В Алма-Атинском художественном училище имени Н.В. Гоголя, на театрально-декоративном отделении, которое окончила в 1971 году.
— Когда у вас возникло желание получить специальное образование?
— Я с первого класса предпочитала рисовать, нежели делать уроки, хотя никто со мной специально не занимался. Просто мой отец, учась в КазПИ имени Абая на факультете географии и биологии, зарисовывал в тетрадях с конспектами растения, животных, их скелеты. Я наблюдала. Когда он стал работать сельским мугалимом и готовился к урокам, я рядом с ним что-то чиркала на бумаге. Срисовывала чайник, старый радиорепродуктор — у нас на стене висела такая круглая черная тарелка. Отец всегда меня похваливал: «Видно, художником будет. Как Кастеев. Или Галимбаева».
Студенткой я часто бывала в нашей художественной галерее имени Т.Г. Шевченко, на вернисажах многих известных мастеров: Абылхана Кастеева, Айши Галимбаевой, Гульфайрус Исмаиловой, Канафии Тельжанова, Сахи Романова, Уке Ажиева, Сабыра Мамбеева. Но в то время я лишь издали поглядывала на них, как на пики высокие, как на вершины недосягаемые.
Сабыр Абдрасулович возглавлял тогда Союз художников Казахстана. Был мобильный такой, энергичный. Именно он открыл мне дорогу в искусство, похвалив одну из первых моих работ: «Натюрморт на фоне Иссык-Куля». А в 1977 году отправил меня в первый раз на двухмесячную стажировку в Дом творчества художников в подмосковном городе Сенеже, куда съехались молодые мастера из всех республик бывшего СССР. Потом побывала на подобных сборах в Крыму — в Гурзуфе, и в Латвии — в городке Дзинтари, под Юрмалой. Жаль, что нынче в Казахстане нет такой предметной заботы о молодой смене. Дорогое, видимо, это удовольствие.
— Кто из наших корифеев живописи оказал на вас стилевое влияние? Вы сейчас с большой теплотой произнесли имя Мамбеева, но на ваших холстах нет следа от его совершенно оригинального приема — льющегося, лучащегося цветоналожения. Нет и той сочности, что источают фрукты-овощи у Галимбаевой. Как нет и изысканных ликов, светящихся на полотнах Исмаиловой. У вас колорит сдержанный, манера аскетичная, даже жесткая… Чтобы стушевать эту свою «невольную вольность», скажу для контраста, что прозрачные, как слеза, лиричные акварели Кастеева мне кажутся нежно-женственными, в сравнении, к примеру, с драматично-напряженными листами Ажиева.
— Ваше впечатление напомнило мне фразу моих собратьев-художников: «У Зейнеп рука не женская». Вспоминаю, как в Сенеже наши кураторы, московские художники и критики (в частности, Дмитрий Жилинский) сразу выделили из общей груды представленных на их суд работ мои, назвав мою цветовую гамму гармоничной, а кисть «по-мужски уверенной».
Ездила я как-то с группой художников за Кордайский перевал на этюды, и вдруг молодой тогда еще Бахтияр Табиев, озирая холмистую степь в суровых красках, воскликнул: «Как все это похоже на пейзажи Зейнеп!»
Скажу откровенно. Когда у меня начинает проступать некий женственный мотив, вся душа моя этому противится. Так и кажется, что образ вырисовывается слащавый, простоватый и в результате — бездарный. Я тут же принимаюсь все чиркать, искать что-то более жизненное, мужественное.
— У вас особая «спетость» красок. Как вы добиваетесь такого эффекта?
— Сама не знаю. Никто меня этому не учил. Ермек Жангильдин, который многие годы был директором Музея имени Кастеева, сказал однажды кому-то из художников, что у «Зейнеп особый природный нюх на тональность». Что же касается приемов работы, то здесь я всегда следую советам моих наставников. Владимир Семизоров, бывший главный художник Театра оперы и балета имени Абая, говорил мне: «Не бойся цвета, не бойся смешивать краски». А Валентин Попов, руководитель моей стажировки в доме творчества в Сенеже, дал такой подсказ» «Тщательно прописывай углы холста. Только тогда вещь будет смотреться законченной».
— Известно, что в начальный период своего творчества, до того как начать писать маслом, вы выполняли декоративно-оформительские работы. А также создавали плакаты столь яркие, что их сравнивали с колористикой Поля Гогена. А рисовали вы что-то в расчете на сцену?
— Еще на третьем курсе я написала портрет «Испанская девушка». Этакая Кармен или Дульцинея — в пышной юбке в ярко-красных оборках, с развевающимся подолом. Эта работа сразу была взята в фонд Художественного училища. Были у меня и учебные эскизы к условным постановкам «Отелло» и «Козы Корпеш и Баян Сулу».
Но на службу ни в один театр я не пошла, потому что там надо пропадать с утра до ночи, размалевывать декорации, раскрашивать бутафорию. Постановочная гонка пожирает время и притупляет способности. Но что самое тяжкое — некоторым режиссерам театра (да и кино) не хватает широкого образования, и эрудиции, понимания синтеза искусств, стереовидения игровой площадки. Иные постановщики не знают не только выдающихся работ мастеров мирового искусства, но даже их имен. Избави Бог оказаться во власти таких «художественных руководителей»!
Мне предлагали работать и в печати — в журнале, в газете. Но я с малых лет люблю волю, и, став художником, всегда хотела творить самостоятельно и свободно. Никогда и ни перед кем не склоняться и ни с кем не скандалить. Так я всю жизнь и живу, так и работаю. Конфликтую только сама с собой.
— Наверное, на всех холстах Зейнеп Тусиповой отпечатывается темперамент автора. И эта, скажу так, начальственная суть вашего характера отражается и на манере работы. Есть «такая буква»?
— Стопроцентно! Я и в детстве дома диктовала, что мне надо. Вздумаю вышивать — вышиваю. Вязать — вяжу. Рисовать — рисую. И на улице подружками командовала. Идею брошу — идти в горы, и все идут за мной, несмотря на то, что склоны кишат змеями. Но меня змея ни разу не укусила.
— А человек в образе змеи?
— Есть три такие современницы. Подползали они ко мне на почве зависти, загримировав ее комплиментами.
— Какова природа зависти? Любой художник — неповторимая индивидуальность, со своей печатью на челе от Бога. Если она есть.
— А если ее нет?.. Побывала у меня как-то швейцарская немка из компании «Филипп Морис». Наметанным глазом она моментально «выудила» мой пейзаж «Тау-Тургень», определив его как «французский». После чего она с месяц ходила по мастерским, галереям, выставкам, потом пришла ко мне и заявила: «Теперь я знаю, кто такая Зейнеп». И купила этот пейзаж. «Портрет Пушкина» приобрел у меня один американский юрист. А один архитектор из Канады сказал так: «Будете в Монреале, скажите, что вы из «Группы семи». Эти художники работают в вашей манере. Вам сразу откроют все двери».
Я никогда никому и ни в чем не завидовала. Ни чужому таланту, ни успеху, ни богатству. Денег, я считаю, достаточно иметь только столько, чтобы не залезать в долги. А лишняя движимость-недвижимость — это и правда — лишнее. Зависть, по-моему, возникает от бесталанности, от неразвитости и малой начитанности, от скудости эстетических впечатлений.
— Как приходит образ, когда сердце пусто, а холст чист?
— Сердце пустым не бывает, пока художник жив. Уже перед началом работы я вижу картину в целом. Как «фотоглазом». Потом по ходу письма что-то уточняю, прорисовываю детали. Источником, как правило, являются этюды. Я свожу на холсте воедино разные их элементы, и если сочетание оказывается органичным и гармоничным, то работа идет как бы сама собой.
Иногда толчком, особенно при создании портретов, оказывается книга. Или спектакль. Или фильм. Есть у меня работа «Чокан Валиханов и Федор Достоевский» и портрет Айгерим, возлюбленной Абая. Эти образы долго стояли передо мной. Теперь моя «Айгерим» живет в Турции. Ее в момент купили представители турецкого «Вахит-банка» и увезли прямо с выставки.
— Итак, прощай, «Айгерим»! Авторских повторений вы не делаете?
— Нет. Я, конечно, понимаю, что работы следовало бы продавать не бизнесменам или коллекционерам, а в музеи, чтобы их видели многие люди.
— Некоторые художники не гнушаются тиражировать счастливо найденный образ или свой узнаваемый стиль. И тем самым делают себе имя, сколачивают состояние. А у вас, по-моему, образы не повторяются.
— Я, может быть, и не прочь была бы что-то привычное и мне нравящееся вновь воспроизвести, но у меня наготове другие мысли, темы, цели и заказы. Их порождает жизнь: свои желания и чужие просьбы, времена года и виды природы, встречи с людьми и книги. Я всю жизнь читаю классиков. И чувствую, как у моего мольберта толпятся образы, ожидающие воплощения. Их у меня гораздо больше, чем свободного времени.
— Созданные вами образы теперь живут в Турции, США, Канаде…
— И в России, Чехии, Швейцарии, Алжире, Мозамбике, в Южной Корее.
— А в Казахстане?
— В Музее имени А. Кастеева. И в Астане — там мой пейзаж «Кордай» и «авангардный» натюрморт «Цветы вишни». А также во многих областных музеях. А персональных и групповых выставок, в которых я участвовала в разных странах и городах, просто не сосчитать.
— Ближайшая для вас вершина — ваша персональная выставка, первая в Центральном государственном музее Республики Казахстан.
— Она посвящена 40-летию моего участия в художественных выставках и называется «Весь мир — моя Родина». Там будут экспонироваться картины, посвященные родным моим местам, а также написанные во время или под впечатлением от зарубежных поездок. Я побывала в Индии, Пакистане, Мозамбике. В Египте стала лауреатом международной художественной выставки «Каирское Биеннале-2001». Там очень понравились мои аульные пейзажи: «Степной букет», «Сбивают масло», «Две подруги», «Всадник». Последнюю картину я написала под впечатлением от огненного заката в горах Каратау. Еще в детстве меня поразило, как пламенные языки вечернего солнца полыхают на силуэтах мчащихся коней.
— А Алматы вас вдохновляет?
— О! Еще в годы учебы я исходила весь город с этюдником. Я никуда без него не езжу. Художник растет на этюдах. Благодаря работе на пленэре он себя образовывает, познает мир, обогащает технику письма, совершенствует мастерство. Урбанистические пейзажи тоже можно преподносить нетривиально, со своим отношением, одухотворенно. В разные годы я зарисовывала любимые мои уголки Алматы. Например, «Терренкур ранней весной». Евгению Сидоркину нравился мой «Оперный театр».
В 2005 году я помогала акиму города в осуществлении идеи «алматинского Монмартра» на Коктобе. Организовала группу художников, и мы работали там над этюдами дней двадцать. На основе тех своих набросков я написала панораму — «Алматы в оправе горных хребтов».
— Родные горы Каратау, наверное, не хуже?
— Они другие — не такие высокие. И они голые, лысые. А Заилийский Алатау весь в елях и вечных снегах.
— Видится ли вам впереди какая-то особо манящая масштабная тема?
— Видится. И не одна. Во-первых, это вечно родная моя степь. И еще я мечтаю создать серию картин, где будут реалистично и поэтично воссозданы сцены из эпопеи Мухтара Ауэзова «Путь Абая». Хочу продолжить традиции национального художественного бытописания, которые заложил Николай Хлудов и развил Абылхан Кастеев. Передать дыхание, ритмы и краски повседневной жизни Степи во всей ее безыскусственной правде и красоте, но без украшательства. На одной из моих выставок побывала дочь Кастеева. И как же она была рада, что я не стесняюсь рисовать непритязательный аульный быт: закопченную печку, облупившуюся стенку домика. Что стыдиться, мы же выросли в этой дорогой нам реальности.
— Ощущаете ли вы потолок своего творчества?
— Нет. Предел наступит, когда окончится жизнь. Одна моя подруга, которая очень хорошо меня знает, математически рассчитала гороскоп моей жизни и расчертила его схему стрелками по годам. Так вот, у меня все стрелки идут только вверх. Я и сама чувствую свою постоянную устремленность все выше и выше. В этом смысле я человек не равнины, а подъема. Если, не дай Бог, отступлю на шаг или просто остановлюсь в росте, я в миг могу заболеть.
Меня утешают и даже вдохновляют строки Пушкина: «Душа в заветной лире мой прах переживет и тленья убежит». Хотелось бы надеяться, что и через много лет найдутся зрители, которым будут по душе мои картины.
— Зейнеп Жакановна, позвольте пожелать, чтобы никогда не выцветала и не оскудевала ваша палитра, не высыхали кисти, а холсты всегда были крепко натянуты. Пусть растет интерес к вашему творчеству у зрителей разных стран. Ведь слава о вас — это слава обо всем искусстве Казахстана. И чтобы не простаивал ваш этюдник, с которым вам еще предстоит сделать немало восхождений на вершины мастерства за «эдельвейсами успеха».
— Благодарю за пожелания и приглашаю вас и всех читателей «Вечерки» на выставку «Моя Родина — весь мир». Она откроется в пятницу, 3 ноября в Центральном государственном музее Республики Казахстан.
Сергей ИСАЕВ