Найти свою точку опоры. 18 августа 2005 года.
ТРОПА К ЭДЕЛЬВЕЙСУ.
Поводом для моей встречи с вице-президентом Фонда имени Ильяса Есенберлина, ученым Ахметом ДЮСЕНБАЕВЫМ стал выход в свет его книги «Анатомия души».
В ней представлен новый подход к структуре личности. Структура эта рассматривается автором более детально, чем это было принято на протяжении веков, начиная от великого античного эскулапа Гиппократа — до лауреата Нобелевской премии, российского академика Ивана Павлова, и вплоть до наших дней. Как было не встретиться с автором научной инновации, которая имеет отношение к любому из нас!
НАЙТИ СВОЮ ТОЧКУ ОПОРЫ
— Ахмет Рахметович, вы родом из-под Кокшетау. Это поэтический, душу возвышающий край. И вот уже много лет живете в Алматы, близ Заилийского Алатау. Часто ли вы бываете в наших горах?
— К сожалению, нет. В течение многих лет я сосредоточенно работал над своей диссертационной темой: «Классификация типов высшей нервной деятельности». Было не до путешествий. Мечтал: вот защищусь — и тогда уж! Но не случилось. После выступления с докладом на международной научной конференции в Лондоне в декабре 1991 года, я стал в Алматы, как нередко сейчас говорят, «чужим среди своих». Оказался в некоем странном вакууме.
— Вы психолог по базовому образованию?
— Физиолог. Окончил Целиноградский сельскохозяйственный институт. 12 лет проработал в Институте физиологии человека и животных республиканской Академии наук, затем в ряде других НИИ. Но вынужден был уйти. После чего все мои заботы сконцентрировались на поиске хлеба насущного для своей семьи. Брался за любую работу, занимался книготорговлей. Свою книгу «Анатомия души» мне удалось издать на собственные средства, и теперь пытаюсь ее распродать, чтобы как-то возместить расходы. Так что мне опять не до походов в горы.
— Слово «восхождение» имеет и переносный смысл. Покорение высоких жизненных целей. Фактом издания этой книги вы один из своих рубежей взяли, нашли свой первый «эдельвейс» успеха.
— Один алматинский поэт так и сказал мне, что я «одолел Фудзияму».
— Зерно книги «Анатомия души» — статья «Структура личности», где вами предлагается новая универсальная классификация структуры личности, включающая в себя психофизиологическую конституцию (темперамент), характер, тип личности и стиль поведения.
— Это, образно говоря, как четыре стены дома.
— И каждая из этих позиций семизначна, содержит в себе семь типов.
— Я отказался от традиционного, идущего от античности деления того же темперамента на такие 4 типа, как: сангвиник, холерик, флегматик, меланхолик. Эту классификацию Галена много позже продублировали философ Кант и физиолог Павлов. Я же классифицировал психофизиологическую конституцию человека на 7 типов: эмоциональный, динамичный, лабильный (изменчивый), пластичный, статичный, инертный и сенситивный (чувствительный).
— Как вы пришли к этой идее?
— Путем теоретических обобщений на базе экспериментальных данных. В бытность СССР ученые ведущих академических НИИ физиологического профиля, шутливо заявляя, что по части экспериментального материала в этой области мы, как в балете, «впереди планеты всей». Но самым слабым местом у нас всегда был теоретический анализ. «Руду»-то мы вытащили, но ее переработка и теоретическое обогащение всегда составляло проблему.
Учась в аспирантуре, куда я поступил в 1985 году, я проштудировал всю доступную мне литературу и убедился в том, что все компетентные специалисты в корректной форме отрицали классификацию Павлова, а некоторые даже осторожно намекали на желательность создания более совершенной классификации, потому что прежняя сдерживает дальнейшее развитие физиологической науки. Когда я это прочитал, я своим глазам не поверил: «Как? Учение Павлова сдерживает развитие учения Павлова?» Это меня укрепило в мысли разработать новую классификацию.
Я начал создавать свою модель еще в 1984 году, а спустя год прозвучал призыв М.С. Горбачева: «Перестройку начинай с себя!», который меня очень воодушевил. И, конечно, у меня было сильное желание преодолеть синдром провинциализма, доказать, что мы, казахстанские научные работники, ничуть не хуже всех прочих в СССР. И я построил свою классификацию по законам симметрии, гармонии и теории чисел.
— Насчет гармонии. Мне, человеку далекому от ваших изысканий, эта новая классификация напоминает радугу. Те же семь элементов.
— И правда! Или семь музыкальных нот! Когда я подбирал для форзаца своей книги «Анатомия души» образно-иллюстративный материал, я искал некий небесный знак. И остановился на созвездии Большой медведицы. По-казахски это «Жеты каракшы» («Семь разбойников»). Я так обрадовался: здесь тоже обнаружилась перекличка с моей классификацией.
— Как вы проводили свои лабораторные исследования?
— Мы вели их путем «тестирования» подопытных животных с помощью экспериментальной установки. Необходимые приборы я привез с Львовского завода радиоэлектронной медицинской аппаратуры. Заводчане пошли мне навстречу и продали их против всех своих правил — не партиями, а поштучно: один полный комплект контрольно-измерительных приборов, электронных датчиков. Я сам их транспортировал сюда и собрал установку по схеме моего научного руководителя, московского профессора В.Н. Семагина. Мы искали закономерности нервно-психической деятельности и ее механизмы. И моделировали их на человеке — проецировали на психологию, на клинику, на педагогику.
— Такой подход не ущемляет человека в его статусе высокоорганизованного существа, «венца творения»? Ведь животное, в отличие от человека, не осознает самого факта своего существования. У него есть мозг, но нет интеллекта. Не так ли?
— Скажем, у кошки, собаки, волка или курицы есть основа, фундамент для интеллектуальной деятельности. Поиском добычи или партнера, агрессией или страхом животного управляет его мозг.
— Это уровень инстинктивной деятельности. Насколько она разумна?
— Все животные обладают элементарной рассудочной деятельностью. Но в разной степени. Включается свет — таракан убегает от опасности. У него мозга нет, но есть нервная система, пусть и в зачаточном состоянии. Собака понимает сигнал. Лошадь или бык четко следуют команде. Эта элементарная деятельность лежит в основе мыслительной деятельности.
— Одинакова ли у человека и животного природа темперамента?
— Принципы и механизмы одни и те же. Темперамент, грубо говоря, это мотор. У джипа 6 кубиков: у него бешеный темперамент, у «мазды» — 1,6: низкий темперамент. У джипа и «мазды» по 4 колеса. Но там может быть встроено автоматическое, компьютерное управление, а у «мазды» — ручное. В животном мире все базируется на мембранном, молекулярном уровне.
— А вы не изучали особенности, например, свиньи?
— Нет. Свинья для лабораторных экспериментов объект трудный. Гораздо удобнее крыса, собака или кошка.
— Чем же неугодна свинья?
— Для статистической достоверности нужно использовать в экспериментах не менее 40-50 особей подопытных животных. Содержать такое число свиней весьма накладно. Должен вам сказать, что слаженной работой наших животных по сигналам и командам восхищались сотрудники многих институтов. «Как в цирке!» — восклицали они.
— Нет ли у вас ностальгии по научному коллективу?
— Нет. В современной науке главенствует принцип пирамиды: чем шире основание, тем выше пирамида. Но в этом основании, к сожалению, очень много плагиата и пустых работ, умело скомпонованных и красиво поданных, которые печатаются с одной целью — умножить количество публикаций.
— Насколько это характерно для современной науки вообще?
— Мы получили это в наследство от советской системы подготовки научных работников. Я отмечаю в своей книге, что, например, в Великобритании не защищаются кандидатские диссертации. Я спрашивал в Лондоне, как у них идет процесс становления ученого? Оказывается, там давно действует система, которая сейчас начинает практиковаться и у нас. Учась в бакалавриате, магистратуре, человек занимается научным исследованием. Выработав нечто новое в своей сфере, он свою новацию формулирует и информирует о ней научную общественность.
Конечно, не все было негативным в советской системе. Были там и свои плюсы. Например, в системе подготовки национальных научных кадров, в создании условий для роста талантливой молодежи. Но после развала Союза мы не сумели преодолеть такие минусы, как протекционизм, нахлебничество и систему «сдержек» в отношении тех, кто способен вырваться вперед.
— При наличии подобных «сдержек» отсутствуют необходимые «противовесы». Недаром плюс имеет форму креста: нелегко тащить свой крест к заоблачному эдельвейсу подлинного успеха в науке. Но почему бы вам сейчас не защитить диссертацию? Пусть не у нас, а за рубежом, где есть соответствующий диссертационный совет? Имея ученую степень, вы бы увереннее себя чувствовали.
— Нужно ли мне это в мои 54 года?.. И потом нет у меня уверенности, что моя работа будет отечественными коллегами востребована.
— И как же вы представляете свое ближайшее будущее?
— Передо мной стоят две задачи. Во-первых, распространить свою книгу по Казахстана, отправить ее, в частности, министру образования и науки РК Б.С. Айтимовой и в Казахскую академию образования имени Ы. Алтынсарина.
— А ведь действительно, эти инстанции должны заинтересоваться вашей статьей «Периоды жизни», где вы призываете педагогов «выработать единый стандарт по возрастам с учетом достижений геронтологии, чтобы люди знали о себе, на каком этапе жизни они живут, учатся или трудятся. Это облегчит человеку осознавать свою роль в обществе». Или статья «Семибалльная оценка успеваемости», реализация идей которой послужила бы оптимальному выявлению знаний учащихся.
— Да, мои предложения вызвали большой интерес у педагогов-практиков. Кроме того, я собираюсь послать эту книгу тем людям в странах СНГ, которые меня в свое время поддержали. Пусть укажут на ее недостатки и возможные просчеты. Нелицеприятная критика — сильнейший стимул. Мне чрезвычайно ценны все замечания, самые откровенные. Рукоплесканиями научная мысль не шлифуется. Аплодисменты хороши на концертах, науке они приносят один вред. Я внимательно проанализирую все отклики, которые надеюсь получить, и вернусь к этой книге еще раз.
— В таком случае позволю сделать предложение. Газетные публикации прежних лет следовало бы, как мне кажется, снабдить авторскими комментариями в свете новых жизненных реалий. И вообще при переиздании не лучше ли было бы разделить книгу на два раздела? Научный и популярный. В первый поместить основные ваши работы, в том числе и те, которые в эту книгу не вошли. Я имею в виду ваш лондонский доклад, вызвавший широкий резонанс, и работу «Новая методика», и статью «Экспериментальные и теоретические предпосылки разработки новой классификации типов психической деятельности», и другие публикации. А во второй раздел поместить всю вашу публицистику и материалы журналистов о ваших разработках.
— Спасибо за совет. Стоит подумать…
— И такой нюанс. В предисловии к вашей книге академик НАН РК Умирзак Султангазин сделал парадоксальный, на мой взгляд, вывод: «Публикация академических трудов в периодической печати, — пишет он, — равносильна внедрению науки в практику». Но разве популяризация изобретения и его внедрение — это одно и то же? Представим себе, что микробиологи синтезировали новую дрожжевую палочку. Однако по каким-то причинам хлебопеки ее не используют. Ученые призывают журналистов популяризировать свое открытие в СМИ. Все трубят про эту ценную палочку. Но в хлебопекарнях новинку в чан так и не закладывают. Можно ли при этом говорить о внедрении?
— А я с академиком У. Султангазиным полностью согласен. Он поддержал меня и в 1991 году, когда помог мне с поездкой в Англию, и в 2005 году. Он мне говорил: «Ахмет, я математик, занимаюсь проблемами математического моделирования. Принципы твоей классификации мне близки. По части математического моделирования у тебя идеальная модель. И по содержанию вроде бы все на месте, все понятно».
— Я бы полностью разделил ваше удовлетворение, если бы данная классификация вошла в учебники для средней и высшей школы или послужила основой для продолжения исследований по этой теме другими учеными. А то ведь она пока еще не вышла за пределы научно-популярной литературы.
— Мне достаточно того, что мои работы, как я надеюсь, живут в сознании читателей. Ведь это тема всей моей жизни.
— Итак, вы поставили перед собой две задачи. Какова вторая?
— Вторая — перевести эту книгу на казахский язык. Причем выборочно, с учетом ее специфики и интереса со стороны потенциальных читателей.
— Вы сами сделаете ее перевод?
— Сам. Я вырос в ауле, окончил казахскую школу. Но прежде чем браться за перевод, нужно будет решить проблему терминологии. Дело в том, что еще в 1987 году вышло постановление Совета Министров Казахской ССР «О языках», направленное на развитие языков в Казахстане. В результате непродуманной реализации этого в общем-то полезного документа словарный фонд казахского языка стали целенаправленно избавлять от интернациональной терминологии, в частности, от слов с греческими и латинскими корнями. Ну, скажите, надо ли переводить на казахский язык такие, к примеру, термины, как «телефон», «телевизор», «магнитофон»!? Нельзя бездумно «выпалывать» международные термины из языка, как это сделали однажды редакторы с одной из моих научных статей. За такими терминами, как «анатомия» или «физиология», стоят целые отрасли знания. Утрата термина может привести к исчезновению научной отрасли.
— Кстати, в книге есть ваша статья «Терминологические проблемы казахского языка», впервые опубликованная еще в 1990 году.
— А в 2004 году вышла статья пресс-секретаря Президента РК, бывшего министра культуры, информации и общественного согласия М. Кул-Мухамеда, где он высказался против тотального искоренения международной лексики из словарного фонда казахского языка. Но этот некорректный процесс продолжается. Так что, повторяю, при переводе книги у меня могут возникнуть объективные трудности.
— Реализация тиража книги и ее перевод — это с точки зрения продолжения научных изысканий все-таки движение по исхоженной тропе. Вас не посещает чувство сожаления о том, что вы не до конца реализовали свой научный потенциал?
— Будь я штатным работником какого-либо научного учреждения, у меня был бы план исследовательских работ, подлежащий отчету. Я же уже больше шести лет работаю в Фонде имени Ильяса Есенберлина. Этот великий писатель многие годы писал трилогию «Кочевники» вне всяких планов, заданий или госзаказов, причем в обстановке зависти и недоброжелательства. Я далек от проведения каких-либо параллелей с этим гением нашей литературы, но я сейчас самодостаточно себя чувствую в статусе «свободного художника» в науке.
Я обратил внимание на такие слова в вашей книге: «Каждый должен основательно заниматься своим делом, не растрачивая золотое время на сколачивание группы поддержки, на поиск влиятельного чиновника ради протаскивания сырого материала (тех же книг) через никчемные условности, на самообман»… И все-таки повторю вопрос: есть ли у вас новая научная тема?
— Ничего концептуально нового я не собираюсь предпринимать. Мне достаточно углубить уже наработанное.
— Возьмем Периодическую таблицу Менделеева. Ее нельзя «углублять», она незыблема, как первозданность. Или еще пример. Надо ли раскрашивать цифры в таблице умножения, желая ее «углубить» или «обогатить»? Вы предложили, извините за тавтологию, классическую классификацию. Нуждается ли она в каком-либо «углублении»?
— Я не совсем точно выразился. Я попытаюсь не углубить ее, а расширить. Отправляясь от структуры личности, попробую разработать классификацию стыкующихся с ней жизненных явлений. Например, типов мировой экономики. Моя классификация носит каркасный характер, имеет вид своеобразного «стеллажа», где можно будет упорядоченно разместить любые многомерные понятия.
— То есть жизни только на эту работу вам вполне хватит.
— По-моему, одной жизни даже мало. Недаром в качестве эпиграфа к своей книге я взял слова А. Эйнштейна: «Наука не является и никогда не будет являться законченной книгой…»
— А я гляжу на вершины гор, до которых от места нашей встречи так далеко, и думаю, что никому и никогда не собрать в один букет все эдельвейсы, цветущие у малодосягаемой границы вечных снегов…
И в завершение нашей встречи хочу спросить вот о чем. Вы проводили эксперименты с различными животными, исследуя механизмы общих закономерностей психической деятельности. Помогают ли вам эти исследования в понимании человеческой души?
— Бесспорно помогают.
— Почему же тогда вы не в числе явных победителей в нашей жизни? Вооруженные столь точным инструментарием, вы должны были бы отщелкивать успех, как дробью мишени в тире.
— Калашников придумал автомат. Но сам-то он не стреляет по людям!
