Несколько цветков из букета жизни. 17 ноября 2005 года
ТРОПА К ЭДЕЛЬВЕЙСУ
Рубрику ведет Алмат Заилийский
Есть такое стародавнее образное выражение: «срывать цветы удовольствия». Наблюдая по жизни за архитектором Тимуром СУЛЕЙМЕНОВЫМ, можно предположить, что он принадлежит к тем удачливым мастерам, что срывают «эдельвейсы успеха», не лазая по горам у кромки льдов. Эти цветы растут и цветут на площадях и улицах его родного города Алматы. Видимо, такова счастливая натура этого человека, сумевшего вполне себя творчески реализовать.
НЕСКОЛЬКО ЦВЕТКОВ ИЗ БУКЕТА ЖИЗНИ
Встречу с президентом Союза дизайнеров РК, заслуженным деятелем искусств РК, профессором Тимуром Бимашевичем Сулейменовым я начал с восклицания.
— Что меня удивляет в вашей фамилии… Нередко бывает так, что дети знаменитого отца так и проживают скромно свою жизнь, находясь в тени его светлого имени. Или же младший брат никак не может найти себя под авторитетной сенью старшего брата. У вас — иначе. Ваш старший брат — известный историк Рамазан Бимашевич Сулейменов, академик НАН РК. Его имя носит одна из улиц нашего города. Сами вы — состоявшийся архитектор и дизайнер. Ваша дочь, Сауле Сулейменова — художник, одна из ярчайших кистей в Алматы, — давно вышла из-под опеки своего известного отца.
Как удалось «клану» Сулейменовых так счастливо себя реализовать, не патронируя и не мешая друг другу? Это что, черта действительно фамильная?
— Не сглазить бы. Дело не в том, что счастливая судьба… Она в том-то как раз и интересна, что к своим «цветам удовольствия» приходится идти через тернии и колючки. У нас была большая семья. Наши родители — истинные дети советской действительности, как бы ни хаять или ни хвалить это наше общее прошлое. Отец был репрессирован — как родич и друг Сакена Сейфуллина. Матушка собрала вокруг себя и своих детей, и детей от байбише, старшей жены моего отца, и детей своих близких и, держа всех в своем маленьком жестком кулачке, воспитывала нас в очень требовательном режиме, в уважении и к себе самой, и друг к другу, внушая каждому из нас силу духа. Мы с младенчества никогда не обращались к матушке на «ты», всегда говорили: «Мама, вы…» Когда ей было 78 лет, мы столпились у ее смертного одра и просили ее: «Мама, не уходите…»
— Вашу маму миновала судьба узницы АЛЖИРа — Акмолинского лагеря жен изменников родины. А ведь вы все могли оказаться разбросанными по детским домам.
— Бог миловал. Мне кажется, отличительная черта многих казахских семей — ответственность каждого друг за друга, при всех страшных внешних распрях, в окружении стукачей. В каждом роду было много добрых людей. Брат на брата не шел, наоборот, все взаимно друг друга поддерживали, чтобы избежать общей погибели. И мама, и братья моего отца, и братья моей матери сделали все, чтобы нашу семью не растоптали, не истребили.
— Кем работал ваш отец в момент ареста?
— Отец был землеустроитель, работал в аппарате Народного комиссариата земледелия Казахской ССР. Его не расстреляли, мытарили по лагерям. Он не погиб во многом благодаря ходатайствам Карима Мынбаевича Мынбаева, который здесь, в Алма-Ате, организовывал Казахский филиал ВАСХНИЛ (Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук имени Ленина). Отца использовали по его профессии в лагерных проектных шарашках.
В 1952 году, 5 ноября, накануне октябрьских праздников, отца выпустили. И 8 ноября он пришел домой. Я помню, как он стоял перед нашими глазами, стриженый, весь изувеченный, у него какая-то травма была. Отец пришел домой умирать. Прожил он до 12-го ноября. Случилось кровоизлияние, возможно, инсульт, он потерял речь. Помню, как отец левой рукой что-то писал, хотел нам что-то передать. Ласково смотрел на всех нас сквозь слезы. Лежал он напротив окна. В день его кончины пошел большой снег. Нам не позволили организовать похороны, приехали особисты и сами занялись всем.
— А ваша мама кто была по роду деятельности?
— Она была мать. Это вся ее великая профессия.
— Творческий потенциал, свойственный представителям вашей фамилии, наследственно как-то обусловлен?
— Все было в матушке. Она была удивительно талантливый человек. Во всем. И требовала от каждого из нас прежде всего «быть человеком». Часто жестко или ласково она обращалась к тому или другому со словами: «Кошан адам боласын?» (Когда ты будешь человеком?) или «Адам болсан» (Будь человеком). Мама прививала нам известные общечеловеческие моральные постулаты: не убий, не обмани, не укради, не паразитируй на труде других. И сама свято следовала этим принципам. У нее было удивительное отношение к труду. Она зарабатывала тем, что изготавливала на заказ стеганые ватные одеяла. Вырезала орнаментальные узоры, накладывала на поверхность одеяла и прошивала. Тщательная, тонкая ручная работа. Мы помогали, как могли. В доме всегда было очень чисто, все декорировано орнаментальными бумажными салфетками. Такая степная рукодельная песня в городском доме. Не терпела, чтобы мы занашивали рубашки, следила за тем, чтобы они были застираны до чистоты. Вечно перешивала что-то от старшего младшему.
Матушка воспитывала в нас уважение к знанию, книге, чтению. Воспитание уважения к Рамазану, моему старшему брату (я был младше его на 12 лет) сочеталось с почитанием его стремления к знаниям. Брат всегда отчитывался перед матушкой и всеми нами. Мы знали подробности его изучения философии, истории, знали пофамильно всех его преподавателей, профессоров, как они ведут свои предметы. Нам было это очень интересно. Все мы прошли домашнюю школу умения слушать и слышать друг друга.
Между моим старшим братом и мной был еще один брат — Сабит. Он был не очень здоровым. И матушка нас воспитывала в милосердном отношении к нему. Сабит великолепно рисовал.
Вот два таких примера всегда стояли передо мной. Один — дотошный исследователь и чудесный рассказчик, другой — отменный рисовальщик. И мне хотелось быть им полезным, быть ими востребованным. Я всячески пытался им помогать, угождать. Сабиту я и позировал, и что-то рисовал вместе с ним. Ходил в библиотеки, приносил домой книги и читал ему.
— Признайтесь — вы перед братьями никогда себя не роняли?
— Иногда лажался. Мне всегда хотелось подпрыгнуть до их планки. Порой не достигал. Например, в детстве пытался играть на музыкальных инструментах — на русской домре и альте. Сабиту это лучше удавалась, он все быстрее улавливал. Однажды я слишком, видимо, «достал» старшего брата, и он эту домру как шандарахнет о единственную большую карагачину, что в нашем дворе росла! Тут и кончилась моя музыка. Но благодаря влиянию Рамазана и интересам Сабита я начал читать книги по архитектуре и изобразительному искусству.
— Вы не стали, вслед за старшим братом, ни историком, ни философом. Однако не по его ли подсказке избрали свою профессиональную стезю? Или это было следование вашим собственным творческим потенциям?
— Не без его участия. Я много читал о Карле Ивановиче Росси, о петербургской архитектуре. И однажды заявил, что хочу быть архитектором.
— Хотя тогдашняя Алма-Ата особенной пищи воображению не давала, классического архитектурного «подножного корма» здесь не было.
— Мы жили тогда на улице Чайковского. Типичная, тихая алматинская улица, не мощеная, в пыли. Меня иногда посещали такие идеи-мечты, что когда-нибудь на ней поставят памятник Петру Ильичу Чайковскому.
Алма-Ата всегда была конгломератом разных народов и социальных групп. Тут вместе с казахами и русскими жили и уйгуры, и дунгане, и немцы, и корейцы. И зэки были, и люмпены. Недалеко от нас проживали Ауэзовы, Мусреповы, Мустафины. Все это создавало определенную среду. Учился я так себе — только чтобы не выгнали из школы. Но выгоняли меня часто. За всякие ребячьи подвиги. Тогда как тот же Мурат Ауэзов, мой приятель, всегда был положительным, примерным мальчиком.
В 1957 году мама совершила, прямо скажу, подвиг. Она перебежала дорогу машине, в которой проезжал по Алма-Ате первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев, и передала ему из рук в руки заявление (красиво написанное Рамазаном) о плачевном положении нашей семьи. И вскоре нам дали большую квартиру. Но к тому времени мы потеряли нашего Сабита.
В том же году Рамазан окончил с отличием исторический факультет КазГУ, он уже сложился как ученый, был сталинским и ленинским стипендиатом, получал повышенную стипендию в размере, помнится, 780 рублей. Для нашей семьи это были большие деньги. Матушка удивительно рационально умела их расходовать.
У Рамазана был громадный посыл к утверждению справедливости. Он собрал студентов, организовал объединение, и они направили пламенное заявление во все высокие инстанции в защиту ученых-историков Ермухана Бекмаханова и Бека Сулейменова, которые были репрессированы за неверную с точки зрения тогдашней идеологии оценку роли последнего казахского хана Кенесары Касымова. Я считаю, что эти ученые были освобождены из заключения благодаря также Рамазану и его группе.
Рамазан становится аспирантом по истории Казахстана у Мухтара Омархановича Ауэзова и сотрудником Института истории, археологии и этнографии имени Ч. Валиханова АН КазССР. Тогда по инициативе Каныша Имантаевича Сатпаева формировалась первая Центральноказахстанская археологическая экспедиция, которую возглавил Алькей Маргулан. Она призвана была вести археологические изыскания по трассе канала «Иртыш-Караганда». К. Сатпаев добился разрешения на проведение сопутствующих археологических исследований, чтобы в ходе строительных работ не погибло наше древнее национальное материальное наследие. Эх, если бы такой подход возобладал сейчас, когда в Казахстане прокладываются новые автотрассы, сооружаются гигантские международные нефтепроводы.
Брат устроил меня в эту экспедицию рабочим. Я впервые взял тогда в руки лопату, стал «копщиком». Там я познакомился с будущими светилами казахской археологии — Миром Кадырбаевым, Хасаном Алпысбаевым, Львом Ерзаковичем, Абдуманапом Оразбаевым. Не забыть наших ночных бдений у костра, их бесед со мной. В то время не проводилась фотофиксация найденных артефактов, как это делается сейчас, все находки зарисовывали художники, которые были в экспедиции в числе главных людей. Я стал им помогать, и вскоре был переведен в помощники рисовальщиков.
— Что это дало для вашего профессионального будущего?
— Я понял, насколько интересна документалистика в рисунке. Ощутил неразрывность времен и свою сопричастность к их пластам, к красоте древних изделий. В районе Экибастуза мы обнаружили стоянку эпохи бронзы, где раскопали вещи из бронзы — наконечники, зеркала. У меня произошел потрясающий мировоззренческий сдвиг. Тогда я по-настоящему увидел степь, почувствовал внутреннюю тайну за ее внешней, вроде бы, пустотой. Есть великая тайна и в степной природе, и в недрах земли. Гармоничная тайна подземной и внешней красоты Великой степи.
После экспедиции я увлекся рисунком. В девятом классе перешел в вечернюю школу, работал на стройке. Там и познал, так сказать, процесс делания архитектуры своими руками.
После окончания школы понесло меня в Питер. Мать и старший брат мне сказали: «Дорогой, денег у нас нет, рассчитывай на себя. Содержи себя сам». Я приехал в Ленинградский институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И.Е. Репина при Академии художеств СССР, о чем всегда мечтал, но там нужно было показать свои работы, а я или не взял их с собой, или где-то оставил — и меня не допустили к экзаменам. Стою, расстроенный. И кто-то мне говорит: иди в ЛИСИ (Ленинградский инженерно-строительный институт), там, мол, тоже есть архитектурный факультет. Это бывший Санкт-петербургский институт гражданских инженеров. Туда я и поступил.
— Питерская образованность как-то повлияла на ваше восприятие казахского национального архитектурного прошлого?
— Тем-то интересно и плодотворно классическое образование. Наши педагоги никогда не стояли на позициях великодержавия, ради утверждения совершенства одной только русской классики. Их отличал космополитический подход к искусству вообще.
Нас учили такие прекрасные профессора, как, например, Алексей Михайлович Соколов, декан нашего факультета. Он прошел великолепную школу во Франции, учился и работал у Ле Корбюзье и только-только вернулся в Союз. Он, конечно, не мог иллюстрировать на ленинградской натуре свои богатые рассказы о западной архитектуре, но он направил нас в эстампный зал Государственной публичной библиотеки имени М.Е. Салтыкова-Щедрина, где мы знакомились с шедеврами Ле Корбюзье и Фрэнка Райта. Французский маэстро обновление архитектуры связывал с современной техникой и серийностью индустриального строительства, стремился эстетически выразить функциональную структуру сооружения, создавал большие городские ансамбли. А американский архитектор воспринимал здание как живой организм, связанный с природной средой.
Преподаватели раскрывали нам секреты совершенства классической китайской живописи, японской архитектуры, индийской пластики. И все время меня ориентировали — войди туда, в среднеазиатскую архитектуру эпохи тимуридов. Возбуждали мой интерес к нашей степной архитектуре. Именно в Питере я изучил труды Тулеу Басенова и Малбагара Мендикулова по истории архитектуры Казахстана. Но у нас в республике, к сожалению, очень мало исследований по памятникам древней архитектуры в сравнении с тем, что сделано по Бухаре, Самарканду, Хиве.
Этот интерес у меня совпал с пробуждением национального самосознания у нашего молодого тогда поколения. В эти годы я состыковался с Муратом Ауэзовым и его диссидентствующей студенческой группой «Жас Тулпар» в Москве. Аналогичную группу мы создали и в Питере. Из-за своей общественной увлеченности я подзапустил учебу, и дабы меня не выгнали за академическую неуспеваемость, сердобольный декан послал меня к вахтерше, чтобы мы с ней придумали заявление на его имя о том, что я какой-то там лифт якобы поломал. И декан, «выгнав» меня на семестр «за нарушение трудовой дисциплины», направил меня к своим друзьям в город Псков, где я поработал у великолепных мастеров русского реставрационного зодчества. Там же я познакомился с Сергеем Коненковым, Юрием Нагибиным, Беллой Ахмадуллиной.
— В 1964 году с дипломом ЛИСИ вы вернулись в Алма-Ату. Как был воспринят на освеженный взгляд родной город?
— Здесь шел интереснейший процесс. В институте «Казгорстройпроект» творила мощная группа профессионалов. Формировалась своя, алматинская, архитектурная школа во главе с Николаем Ивановичем Рипинским.
— Это руководитель авторской группы, создавшей Дворец Республики.
— В те годы Дворца и в помине не было. Все силы были брошены на проектирование и застройку в западной части города огромного жилого района по принципу микрорайонирования.
— Созданием микрорайонов решалась, конечно, острая жилищная проблема, но и тогда уже панельные дома-близнецы многими специалистами воспринимались как эстетически неполноценные строения.
— Но это же было новшество! Наши архитекторы своими силами начали работать над типовым проектированием. Крупнопанельное домостроение считалось как авангард. В Алма-Ате оно составило более двух третей общего объема массового жилищного строительства. Правда, в домах были уменьшены размеры жилых и подсобных помещений, снижена высота этажей с трех до 2,5 метров. Что существенно удешевляло затраты и снизило стоимость одного квадратного метра жилья на 20-25 процентов.
— Но в жертву был принесен архитектурно-художественный аспект.
— Честно сказать, архитекторы понимали, что застраивать жилой массив на 300 тысяч населения однотипными домами — это страшно. И искали спасение в планировочных решениях, в компоновке домов, в декорировании фасадов…
Но в порядке некоторого оправдания хочу обратить ваше внимание вот на что. В микрорайонах вы никогда не столкнетесь с такой транспортной проблемой, как в старом городе, где через каждые 120 метров — перекресток. В микрах расстояние между дорогами составляет не менее 500-700 метров.
— Интересно, что есть вашего, авторского, там, в микрорайонах?
— Я был тогда свежевылупленный специалист. А ходил и выпендривался. «Хорошо, — сказали мне, — иди-руководи от нашего имени авторским надзором за строительством». Единственное, на что я имел собственное авторское право, — разрабатывать и внедрять малые архитектурные формы и, как бы сегодня это назвали, — ландшафтный дизайн. Что было нужно для создания в однообразной строительной гуще хоть какой-то эстетизированной живой среды. Позже меня сделали районным архитектором, чтобы я мог реализовывать какие-то свои идеи и проекты.
— Не осветить в данной публикации все сделанное вами за десятилетия творческого труда. Например, как одного из главных разработчиков дизайна национальной валюты, вас можно было бы назвать «отцом денег», хотя, конечно же, вы не обладаете всей той денежной массой, что выпускает монетный двор. Вы возглавляете Союз дизайнеров РК. Чем сегодня вы можете горделиво отметиться? Какие «цветы удовольствия» чисто профессионального уже готовы расцвести?
— Только что принят новый документ — «Дизайн-программа преобразования городской среды» в рамках нашего мегаполиса. Она получила право на реализацию благодаря солидарности с нашими идеями акима города Алматы Имангали Тасмагамбетова. Подчеркиваю, это не грандиозный архитектурный замысел. Это скромная, но весьма значимая дизайн-программа, с элементами ландшафтной организации городской территории. Там есть предложения насчет того, как реанимировать в Алматы арычную систему, воспитать у горожан культ воды, возродить подзабытый культ зеленых насаждений. Мы предлагаем вести их паспортизацию, чтобы каждое дерево было приписано, скажем, к конкретному человеку или организации.
Мы разрабатываем систему архитектурно-художественных и дизайнерских принципов и нормативных положений. Этот документ мог бы стать своеобразным «Кодексом Алматы».
Наша программа сегментизирована, то есть разбита на территориальные доли. Сегодня мы взялись только за центрально-планировочный район.
— Так называемый «золотой квадрат» Алматы?
— Можно сказать и так. Мы подошли к формированию дизайна городской среды этого района с позиции исторического наследия. Тут я вижу прямую связь с делом жизни моего брата — сохранением культурного наследия.
— Не поздновато ли хватились? Ведь старого алматинского центра практически почти уже нет.
— Лучше поздно, чем никогда. Мы формируем свою концепцию сохранения исторического города в границах современного Алматы.
— Речь идет о его воссоздании, реконструкции?
— Сначала важно хотя бы сохранить то, что осталось. И попытаться как-то его регенерировать, реконструировать и отчасти реставрировать. И на этой основе дать толчок формированию целостного алматинского стиля в его живой динамике.
— На чем будете «накачивать мышцы»?
— На том, что каждый алмаатинец, простите за просторечие, «секёт пафос» нашего дела. Общественная поддержка, полагаю, программе гарантирована. И немаловажно, что аким города понимает важность этого начинания.
— Творческих сил достаточно?
— Нам удалось собрать единомышленников. Поштучно. Есть старики, которым по 70 лет, и они с нами увлеченно работают. Это и Тельман Джазыбаев, заведовавший когда-то Музеем истории города Алматы. Он по крохам собрал все рассеянные исторические материалы. Это и мой старый друг Алмас Ордабаев, культуролог и историк, который готов привнести свои идеи в формирование новейшего архитектурного образа и стиля Алматы. С нами и талантливые мои студенты, и старые, и молодые мои друзья, среди которых нет равнодушных к этому нашему общему делу.
— Учитываете ли вы то, что по всем вашим прекрасным замыслам могут победно, без оглядки на вас прошагать состоятельные инвесторы?
— (Вздыхает.) Мы попытаемся, и дай Бог нам удачи, чтобы эти большие инвестиционные программы были солидаризированы с нашими творческими затеями. Думаю, это станет возможным благодаря акиму и усилиям общественности. Для меня решающим фактором является любовь Имангали Тасмагамбетова к искусству и к истории, а также та миссия, которая на него возложена со стороны ЮНЕСКО и которую он выполняет как координатор государственной программы РК «Культурное наследие». Я чувствую искреннюю заинтересованность городских властей. И главного архитектора Алматы Султана Баймагамбетова, и его заместителя Шамиля Нысанбаева, который курирует эту нашу программу, причем даже не как должностное лицо, а как коллега и друг. Видите, какие серьезные составляющие образуют опору нашей работы — гражданская, профессиональная и чисто человеческая.
— Определены ли временные рубежи детальной разработки дизайн-программы по «золотому квадрату»?
— Первый этап мы должны завершить уже в 2005 году. На этой основе будут разработаны детальные программы по другим частям города. Потом будут определены конкретные проектно-инвестиционные программы. Полагаю, что работы на объектах и территориях, находящихся в муниципальной собственности, будут осуществлены на бюджетные ассигнования. На другие же будут привлекаться инвестиционные средства. Главное — разработать регламент. Это как правила дорожного движения. Без определения градостроительного, архитектурно-художественного и дизайнеровского регламента мы ничего не сможем реализовать.
— Итак, вы пока еще на стартовой позиции…
— Нет, уже «бежим по трассе».
— И когда же, по идеалистическим вашим представлениям, финиш? Чтобы горожане смогли сорвать первые «цветы удовольствия»?
— Года через два-три. Но еще раньше, уже предстоящей весной, они увидят новое отношение к зелени и ландшафтной организации на территории «золотого квадрата». Я имею в виду и посадку новых насаждений, и инвентаризацию деревьев-старожилов. Мы попытаемся воссоздать кусочек прежней городской среды в той заповедной зоне, которая будет очерчена в границах исторической части города.
— Будет ли задействована территория Верненской крепости 1854 года?
— Я выскажу личное мнение по поводу намечаемой ее реанимации. По-моему, это будет новодел, лишенный корректного акцента. Чтобы создать в старой части Алматы парк исторический или этно-парк, нужно брать в расчет все данные, в том числе и Института археологии имени А.Х. Маргулана.
— Вы имеете в виду найденные в районе бывшего Погранучилища древние монеты, свидетельствующие о тысячелетнем возрасте Алматы?
— Да. Создать этот парк можно было бы и там, или же в другом месте. Но следовало бы собрать на отведенной территории определенные старинные сооружения, восстановить какие-то объекты культовой, светской и жилой архитектуры, причем с сохранением их функциональности, чтобы они могли жить в этой среде своей нормальной, естественной, современной жизнью.
— В таком случае это будет, наверное, простительный новодел?
— Да, нужно обязательно развить идею Великого шелкового пути, потому что Алматы следует рассматривать не в границах сегодняшнего города, а в контексте Великого шелкового пути и всего исторического движения в его тысячелетней динамике. Например, в Китае воссоздали одиннадцать городов по трассе старинного Шелкового пути, который теперь там называют «Великий шелковый стальной путь», поскольку вдоль древнего караванного маршрута проложена современная железнодорожная магистраль.
Если и мы сумеем нечто подобное сделать (пока хотя бы только в Алматы), то и международный туризм к нам придет, и мировой бизнес пойдет. Вот уж тогда алмаатинцы смогут вить гирлянды из «цветов удовольствия».
