Служение красоте

ГОСТИНАЯ «ВЕЧЕРКИ»

Не так давно вышло в свет «Антология искусств Казахстана. Живопись». В этом обстоятельном научно-популярном и справочном альбомном издании представлены все этапы истории отечественного изобразительного искусства и репродукции работ 120 мастеров.

В их числе — современный алматинский художник Светлана Анзельм. Живописные портреты ее кисти, помимо Казахстана, можно встретить в художественных собраниях в России и Германии, США и Австралии, Зимбабве и ряде других стран.

Характеризуя стиль этого мастера, составители издания отмечают лаконичную композицию ее портретов, гармоничность линий и сдержанный колорит, энергетику взоров и изысканную пластику моделей.

Сегодня художник Светлана АНЗЕЛЬМ — гостья «Вечерки».

СЛУЖЕНИЕ КРАСОТЕ

— Светлана, смотрю я ваши работы и представляю себе, что их автор наверняка мог бы быть обладателем золотой медали какой-нибудь именитой Академии художеств.  

— Моя академия — это художественно-графический факультет КазПИ имени Абая. Ныне моя альма-матер имеет, как известно, университетский статус. Вполне ответственно могу заявить, что качество подготовки там специалистов, будущих мастеров изоискусства, было вполне сопоставимо с уровнем российских вузов имени Сурикова или Репина. Рисунок и живопись нам преподавали ученики педагогов, эвакуированных в Алма-Ату в годы Великой Отечественной войны. Все эти прекрасные учителя хранили и продолжают хранить, творчески развивали и развивают традиции высокого профессионализма, унаследованные от дореволюционной академической школы. Мой выпуск состоялся на старте памятной всем перестройки, а нашу студенческую группу и по сию пору вспоминают на факультете как одну из самых талантливых за всю его историю.

Восемь часов в неделю нам преподавали рисунок и столько же — живопись. Мы вышли разносторонне подготовленными — художники и скульпторы, резчики по дереву и чеканщики. Почти весь костяк нашей группы сейчас занимает успешные позиции в московском кругу художников и дизайнеров.

— Что же составляло именно вашу творческую особинку?

— Я бы назвала ее не особинкой, а моей индивидуальной способностью, которой всю жизнь дорожу. Как создается рисунок согласно общепринятым канонам? Это можно уподобить проявлению фотоизображения: после нанесения контура фигура тонируется постепенным моделированием светотени. Я же, в нарушение всех правил, сразу могла заполнить контур фигуры, начиная с левого верхнего угла листа, черно-белой штриховкой — в ее полную силу, без единой ошибки в тоне. Для этого требуется природная гибкость руки и чувство тона. Научить этому нельзя, с этим надо родиться. Однажды, еще на первом курсе, преподаватель рисунка Владимир Георгиевич Шредер оценил эту мою способность и в шутку прозвал меня «светокопировальной машиной».

— Помните свое наиболее яркое впечатление тех лет?    

— Расскажу об одном парадоксе, связанном с нашими преддипломными работами. Задали нам тему — «Баня». Мой рисунок представлял собой, как мне казалось, весьма изобретательную многофигурную композицию в старинном стиле: группа слегка задрапированных женских фигур с подчеркнуто изящными поворотами фигур и рук. Уверенно выставляю работу. Объявляют оценки: мне — четверка. Как так? Непривычно и несправедливо! Подхожу к Владимиру Георгиевичу, прошу объяснить. И вдруг он мне говорит: «Ну, конечно. Сдула у Леонардо». Смех! Дело в том, что я во все годы учебы никогда не пользовалась ничьим материалом. Делала исключительно свое, оригинальное. Уже потом, много позже, я поняла, что это было неразумно. Особенно когда прошла ценнейшую школу копирования шедевров старых мастеров. И с тех пор считаю, что никому не возбраняется пользоваться чужими мотивами, что-то додумывать, по-своему перерабатывать — это нормальный творческий процесс. А тогда я творила гордо-самостоятельно, и оценку уважаемого педагога приняла за оскорбление. Плачусь подруге: «Здесь от нуля до последней черточки все мое!» А та в ответ: «Тебе не обижаться — гордиться надо. Тебя сравнили с Леонардо да Винчи!»

— А какова судьба вашей дипломной работы? 

— Это был «двойной портрет»: мои бабушка и дедушка в майский день, в окружении цветущей сирени. Мне очень приятно, что моя работа все последующие годы висела как образец в кабинете кафедры рисунка нашего факультета.

— С чего берет начало ваша биография профессионального мастера?

— Я начинала как художник-дизайнер и иллюстратор книг. Это были детективы и настенные календари. Кроме того, живя некоторое время в Москве, я делала рисунки для рубрики «Портрет недели» в российской газете «Ведомости». Портреты видных политиков и бизнесменов были выполнены в точечно-штриховой технике в соответствии с современными мировыми полиграфическими стандартами.

— В казахстанской периодике я не видел ничего подобного.

— Потому что это иной, более высокий и респектабельный стилевой «этаж».   

— Вы упомянули об освоении техники живописи старых мастеров…

— Я копировала немало классических работ — в частности, для собственной галереи известного алматинского коллекционера Михаила Павловича Шмулёва. Это была действительно большая школа — практическое постижение лессировочной живописи. Так называется послойное наложение красок. Оно обеспечивает особенную красоту тона и прозрачность слоев, чего никогда не добиться прямым наложением краски. Этому нас в вузе не учили. И что удивительно — данная технология оказалась созвучна моим природным данным. А вот то, чему нас учили, вступало с этими данными в непреодолимое противоречие.

— Что вы имеете в виду?

— Импрессионизм — художественное течение последней четверти XΙX века. Импрессионисты, в отличие от многих предыдущих поколений художников, набирали нужный им цвет сразу на палитре и переносили на холст.

— Чем же полезно копирование именно старых мастеров?

— Ты поневоле вглядываешься в каждый сантиметр оригинала (или высококачественной его репродукции). Причем при крупном увеличении. И вдумываешься в секреты авторского мастерства. Ты как бы «препарируешь» его письмо и видишь, как верхний слой прозрачной краски затекает и просвечивает из-под нескольких нижних слоев. Эффект бесподобный!

Тогда каждая работа писалась, как правило, длительное время. Например, над «Джокондой» Леонардо работал целый год. Она долго сохла, покрывалась лаком, потом опять прописывалась и дописывалась. Это не было прихотью мастера, того требовала технология.  

— Чем объясняется такая специфика работы старых мастеров?

— Экономикой. Она диктовала технологию. В те времена краски были безумно дороги. Подмастерья их растирали вручную нередко из полудрагоценных камней — нефрита, бирюзы. Дешевыми были лишь белила и темно-коричневые краски. Цветные краски ценились на граммы. Художники разводили их в масле или лаке до прозрачности. Сначала изображение прописывалось дешевыми красками: все по тону светлое — белилами, все темное — коричневыми. И только потом картина тонко дорабатывалась. Поэтому цветных красок расходовалось очень мало. 

— И когда же закончился этот режим строжайшей экономии?

— С изобретением заводских красок, что и привело к появлению импрессионизма. Краски подешевели, их перестали экономить и смешивали прямо на палитре.

Чему я не устаю поражаться — так это тому, каких высот достигали старые мастера, располагая гораздо более ограниченными средствами и меньшим ассортиментом красок, чем, скажем, мы сейчас. Они тщательно просчитывали и выверяли, что из-под чего, на каком слое будет проступать и просвечивать. У них было столь глубокое и тонкое знание технологии, какое последующим поколениям художников было отчасти утрачено. У каждого настоящего мастера всегда было очень много его личных технологических секретов и наработок, которые он никому не откроет. Есть они и у современных художников, в том числе и у меня.

Я чрезвычайно рада, что теперь возрождается интерес к подзабытой старинной лессировочной технике. Она воспринимается свежо и оригинально.

— Но базовым фактором для мастера остается, конечно, дарование.

— Разумеется. Я, например, уверена в своем рисунке. Я говорю о гибкости руки в сочетании с глазомером и точностью воспроизведения натуры.

— Интересно — всегда ли таланту рисовальщика сопутствует способность к художественной фантазии?

— Далеко не всегда. Это можно сравнить с тем, что человек обладает великолепным слухом, но абсолютно не имеет голоса, вокальных данных. Прекрасно играет на пианино, а спеть не может.

— А можно ли развить способность к композиции?

— Нет, такая способность тоже носит врожденный характер.

— Итак, со временем основным жанром в вашем творчестве стал портрет. Что этому поспособствовало?

— Мы с мамой в течение ряда лет занимались музицированием. Исполняли под гитару и фортепьяно старинные романсы в алматинских салонах и домах. Однажды выступали на вечере в галерее упомянутого Михаила Павловича Шмулёва. Там была группа специалистов-экономистов из Австралии. Один из них обратился к хозяину дома с просьбой порекомендовать какого-нибудь художника для написания портрета. И Михаил Павлович предложил мне взяться за эту работу. Я тот портрет выполнила очень быстро — по цветной бумаге, мягким материалом (уголь, мел, сангина). С этого и началось.

— И все-таки — почему вы отдаете предпочтение портрету, а не жанровой, к примеру, картине, не пейзажу?

— У меня всегда был особый интерес к лицам. Мне нравится разглядывать красивые черты. Работая над портретом, я, конечно же, тщательно выписываю детали одежды, ее складки, какие-то предметы, украшения, а лица и руки оставляю напоследок, на «десерт». Сама делаю массу фотографий модели и из этой кипы выбираю самые красивые, наиболее удачные и впечатляющие варианты. Мне нужен тот момент, когда лицо человека выглядит наиболее органичным, естественным, одухотворенным, красивым. Без какого бы то ни было приукрашивания. Хотя мне иной раз и говорят: «Вы льстите своим моделям». Все написанные мной портреты как бы собраны, гармонично скомпонованы из лучших элементов. Это и поза, и поворот головы, и фон… Я всю нынешнюю весну фотографировала небеса, искала самые выразительные контуры и оттенки облаков, чтобы использовать их при создании всего лишь одного портрета.

Вообще, в нашем мире какое-то мне непонятное предвзято-пренебрежительное отношение к фотографии как к исходному материалу. В американских учебниках фотография трактуется как подсобное подспорье. Ну, скажите, зачем профессиональному художнику мучить многочасовыми сеансами свою модель? Это как если бы в век автомобиля гнать вдоль магистрали на лошади. Из некоего экологического принципа! Да все равно все будут мчать на авто. Цифровой фотоаппарат позволяет мне сравнительно легко и быстро набрать весь необходимый материал. Я обхожу дом, где проживает модель, в поисках наиболее подходящего освещения, снимаю цветы, разные предметы, мебель, драпировки и проч. Порой сама сочиняю наряды, одежду для нее. Все ради достижения одной важнейшей цели — создать психологически точный, высокий и светлый образ человека.

У меня достаточно широкий технологический диапазон в живописи и графике. Я работаю новейшими акриловыми красками и графическими материалами, прибегаю даже к граверным приемам, сочетаю пастозную живопись и тончайшие лессировки, которые так необыкновенно выглядит на просвет из-под лака, использую различные текстуры. Холсты мне привозят из Москвы. Все они российского производства.

— Почему вы делаете на этом акцент?

— Я уверена, что эти холсты, в отличие от китайских, со временем не расползутся.

— Но нет ли риска, что вы, следуя такому методу работы, не сумеете схватить и отразить что-то существенное в образе человека?

— Еще как схвачу! У меня фотографий модели до полутора сот, с разными выражениями и ракурсами. В процессе работы над портретом я вживаюсь в образ. И если представить, что вдруг зазвучит некая критика по адресу этого человека, мне это будет столь же неприятно, как если бы это касалось моего ребенка. Я не хочу знать о недостатках данного лица.

Мне рассказывали, что бывают случаи, когда модель бросает упрек портретисту за непохожесть созданного им образа на оригинал, а тот горделиво отвечает: «А я вас так вижу!» Я считаю, что это проявление непрофессионализма.

— А влияют ли на вас каким-то образом деформации или, говоря точнее — трансформации моделей в работах Пабло Пикассо?

— Я не оглядываюсь на Пикассо. Модель — как минимум — должна себя узнать на холсте. Мне очень нравится чешский художник с мировым именем Альфонс Муха. Его совершенно роскошные образы женщин.

— Скажете, поди: это вам не «Прачки» Дега.

— А что «Прачки»? Там такая изысканная живопись! Игра света. Колорит. «Прачки» Эдгара Дега прекрасны. В отличие, скажем, от крестьянских типажей Крамского или Перова. Воздавая должное Ван Гогу, я никогда не восхищалась его «Едоками картофеля». Я люблю красоту лиц, выискиваю ее и разглядываю. Стараюсь запечатлеть, И более того — довести до идеального образа. Как Альфонс Муха. Его рекламные, афишные работы сейчас воспринимаются как вершинные образцы модерна. Хотя сам он считал их проходными работами, для заработка. А они стали классикой модерна. Это красота на все поколения.

— Вы не следуете обличительному пафосу передвижников, принципам критического реализма. Уж не последователь ли вы модного портретиста Александра Шилова? Он подарил Москве галерею своих работ.

— Шилов вполне добропорядочный человек, но работы этого плодовитого художника, на мой взгляд, мало жизненны. Он «выдает» в день по портрету. Пишет гладко, отшлифованно. Людям нравится. Как нравятся и портреты Ильи Глазунова. Мы люди разных поколений и художественных генераций. Мне ближе по стилю и по духу современные художники. Скажем, Дмитрий Врубель, который смело, отчасти даже шаржированно портретирует и Владимира Путина (широко известна его серия «Путиниана»), и Юрия Лужкова, и других российских политиков. Работает лихими линиями, крутыми мазками. Или Светлана Валуева, написавшая для постоянной экспозиции в Большом театре 50 изумительных портретов балерин.

— Вы не ставите себя в этот ряд портретистов?

— Что вы! Они, конечно же, повлияли на формирование моих стилевых особенностей, но я к себе очень спокойно отношусь, без амбиций.  

 — Ориентируетесь ли вы на кого-то из современных казахстанских мастеров?

— У нас есть прекрасные художники. Но ни от одного из виденных мной портретов дух не захватывает.

— Входите ли вы в какую-то группу художников, кружок, цех?

— Нет, я работаю индивидуально. Я сама по себе.

— Какова могла бы быть ваша самооценка в профессиональном плане?

— В каждый свой холст или графический лист я стремлюсь воплотить свое собственное представление о красоте. Вкладываю в любую работу свое ощущение и восприятие красоты. Выявить в человеке его светлые стороны посредством красивой линии и гармонии красок, утвердить позитивное мироощущение — вот суть и смысл моей работы. Вот моя философия.

— А что таится в идеальной перспективе?

— Вообще-то, мне хотелось бы заниматься преимущественно графикой. Здесь я более свободно, как мне кажется, и высоко парю. В этой технике я горжусь любым штрихом на листе. Это поистине уникальная и малодоступная сфера изоискусства, где меня не беспокоит особенная конкуренция. Но об этом, если не возражаете, мы поподробнее поговорим как-нибудь в другой раз.

Сергей ИСАЕВ