Созвездие Короля лира
Государственный республиканский ордена «Знак Почета» Уйгурский театр музыкальной комедии имени Куддуса Кужамьярова отыграл премьерные спектакли по трагедии Уильяма Шекспира «Король Лир» (в переводе Саутжана Маматкулова). Эта пьеса, написанная более 400 лет назад (1605-06), считается «самым, быть может, глубоким исследованием человеческой природы» среди творений драматурга.
Журналист Илья Синельников предложил одному из тех зрителей, которые наиболее эмоционально реагировали на сценическое действо, принять участие в диалоге о новой работе театра.
Назовем этого сорецензента – «Компетентным зрителем» (или – KZ).
СОЗВЕЗДИЕ «КОРОЛЯ ЛИРА»
– Пусть эпиграфом к нашему диалогу станет фраза Виктора Гюго: «Чтобы разыграть трагедию, нужно иметь актера».
KZ: О, Мухитжан Изимов, создавший трагический образ короля Лира, не просто актер с подходящими для этой роли данными, а блестящий артист!
– Его Лир, с тонкой, скульптурной лепкой лица, стариковски сухощав, но молодцевато пластичен в свои 80 лет. Точёный аристократ! И очень искренни его интонации. Он словно следует «рецепту» своего героя: «Природа достойна большего почтенья, чем искусственность».
KZ: Предельно точно сделал свой выбор режиссер-постановщик Ялкунжан Шамиев – главный режиссер театра, лауреат международного фестиваля визуальных искусств (Венгрия, 1997).
– Как бы вы в целом оценили его решение этого спектакля?
KZ: Оно вписывается в надежное русло общемировой постановочной традиции. Но акцент сделан, как мне показалось, на концепции итальянского режиссера Джорджо Стрелера (1921-97), которую он изложил в своей книге «Театр для людей». Для него в «Короле Лире» наиболее важна трагичность конфликта между поколениями.
– Вечная проблема «отцов и детей»?
KZ: Пусть так, но Стрелер и вслед за ним Шамиев высвечивают её через призму трёх категорий человеческого безумия. По-настоящему безумным становится несчастный Лир. Профессионально «безумен» его Шут.
– Шут – та нить, что связует властителя и его народ.
KZ: Да, Шут олицетворяет мудрость народа, подтрунивающего над попавшим впросак королем: «Ты что ж так опростоволосился – добровольно отдал власть и раздарил по частям государство?» Под маской ёрничанья Шут может высказывать Лиру всю правду.
– «И истину царям с улыбкой говорить».
KZ: Вот именно. И Лир вынужден признать: «Я стар и глуп. Я ранен до мозгов».
Помимо Шута (арт. Азиз Искандаров), прикидывается безумным и законный сын графа Глостера юный Эдгар (арт. Турган Изимов). Надев личину «тронутого умом, нищего Тома», он словно бы утрачивает возраст. Его можно принять и за выжившего из ума старика. Эдгар – носитель авторской идеи рокового безумия времен.
«В безумье – разум», – говорит он.
– И к какому в результате выводу приходит Ялкунжан Шамиев?
KZ: К тому же самому, что и кинорежиссер Григорий Козинцев в фильме «Король Лир» (1970), и тот же Стрелер в своем спектакле (1972).
Дух, сбросивший путы суетной тщеты, способен возвыситься до презрения к самой смерти. Каким добрым и бесстрашным становится Лир Изимова, переживший это мировоззренческое просветление.
Оставшись, казалось бы, без всего, он обретает подлинное величие. Не опускается, не падает, а восходит. Актер потрясающе передает это преображение духа. Когда Лир просыпается, он опять как ребенок. Но прозревший. Исчез обманный туман власти. Актер представил чистоту души, объятой трагизмом напрасного существования. Но и не напрасного! Пройдя путь унизительных страданий, он становится Человеком. Но умирает. Потому что иссякла его душа. Ему некого больше любить. Корделия погибла. Шут исчез. Нечем и незачем стало жить в этом мире. За всё заплачено.
Но что поразительно! Уже в первой сцене в тронном зале за властностью и капризностью Лира просвечивает его изначальная доброта. Все прочее – это его маски, положенные ему по дворцовому ритуальному «протоколу».
– Он, что – по-ребячески играет в деспота?
KZ: Да! И Корделия (арт. Гульбахар Ахмадиева) – сама добрая душа! – понимает эту его суть и потому не декларирует перед ним дочернюю любовь, как того требует «протокол», которому расчетливо следуют её хитрые сестры Гонерилья (арт. Турдибуви Аблизова) и Регана (арт. Роза Бахтибаева).
Лир изгоняет дочь и выставляет за порог своего верного советника графа Кента (арт. Алимжан Айсаев), который посмел выразить сочувствие Корделии. Но, согласно закону притяжения добра добром, сразу же на месте Корделии возникает Шут.
Символично и то, что в конце пьесы Шут неожиданно исчезает, как раз перед явлением Корделии просветлённого Лира. И две родные добрые души опять сливаются в одухотворенном союзе.
– Но это будет потом. А пока с потерей Лиром власти в Британии начинается «перестройка».
KZ: И, как всегда при этом бывает, тут же всплывает вся людская грязь. Да как мощно! Тот же Эдмунд, внебрачный сын Глостера, который так бы, возможно, и остался малознатным, скромным человеком, не поддайся он завораживающему искусу обладания властью, судьбами людей и сердцами влюбленных в него дочерей Лира.
– Как думаете, зачем Лир пошёл на этот шаг, противоречащий животному инстинкту вожака и всей логике обладания властью?
KZ: Опять таки от инфантильно-иллюзорной уверенности, что для него лично ничто не изменится.
Вслушайтесь – «струны» Лира так или иначе звучат в любом из нас. Разве мы порой не говорим спесиво: «Ах, какой я! Всё всегда будет незыблемо для меня». И как убийственно бывает разочарование. Судьба Лира – сюжет жизни, во все века всеми для себя узнаваемый.
– В чем, по-вашему, эксклюзивное своеобразие этого спектакля?
KZ: В ярком выявлении структуры пьесы с её двумя главными линиями. Линию души – свет и добро – воплощают Лир, Корделия, Шут, Кент, Глостер и Эдгар. Линию крови – властолюбие, предательство, похоть, смерть – Эдмунд, Гонерилья, Регана и Корнуолл.
Своеобразие – и в демонстрации чуткого отношения театра к дохристианским реалиям. В пьесе нет позднейших религиозных наслоений. Герои взывают к античным богам. В сравнении с остальной Европой в Англии церковь всегда проявляла большую толерантность к народной культуре, окрашенной тонами язычества.
Менталитету уйгурского народа, носителя одной из древнейших в Евразии культур, близок шекспировский «зондаж» исходных пластов человеческой природы – истоков любых национальных особенностей.
– К. С. Станиславский считал, что в национальном искусстве должны отражаться тончайшие национальные человеческие черты, краски, тона… Хорошая национальная пьеса, хорошо поставленная и сыгранная национальными актерами, «лучше всего вскрывает душу народа».
KZ: С Константином Сергеевичем не поспоришь. Но ведь Шекспир – вненационален. И потому он свой – для любого народа.
В спектакле Уйгурского театра национальную специфику я вижу в особой характерности лиц артистов, в их самочувствии и поведении на сцене, в своеобразии пластики. Впечатляет правдивость игры, в основе которой «наивная» вера актеров в происходящее на сцене.
– А в чем вы усматриваете постановочные новации режиссера?
KZ: Хотя бы в таком приёме, как «окольцовка» спектакля. На авансцену выходит «человек театра» (которому предстоит играть роль Шута) и объявляет о начале действа. Этот актер одет в современный цивильный костюм, он при галстуке, но с шутовским колпаком в руках.
После обращения к зрителям он натягивает колпак на голову – и действо началось. После его окончания «человек театра» появляется вновь, сдергивает шутовской колпак и прощается с залом.
Но вопрос: надо ли было делать Шута прихрамывающим горбуном? Неким Квазимодо? Этот образ не нуждается во внешней характерности. Невольно начинаешь сочувствуешь ущербности этого человека, и это отвлекает от содержания его речений. И потом: сможет ли провести Лира через безумие к прозрению хромой поводырь? «Не верю!» – как говорил Станиславский.
– А я воспринял этот элемент как телесный знак наигранной умственной «хромоты» Шута.
KZ: Смех должны вызывать сентенции шута, а не дефекты его внешности.
Не могу принять и трактовку образа Эдмунда (арт. Пархат Даутов), побочного сына Глостера. Актер и статен, и голосист. Но он должен осознавать, что хотя Эдмунд выкарабкивается «из грязи в князи» любой ценой, он умеет всех расположить к себе. В этом магнетизм его низменной личности. Актер же прямолинейно играет сосредоточенность на зле.
– Но разве у Шекспира Эдмунд не таков? Ведь он так оправдывает себя: «Должен человек быть тем, чего хочет время». И, пытаясь предотвратить исполнение своего приказа об умерщвлении Корделии, саморазоблачающе признается: «Хочу добро я сделать, хоть это мне не свойственно».
KZ: Эдмунд опьянен славой полководца. Он разбил французские войска, взял в плен «врагов Британии» – Лира и Корделию. Хотя она и говорит: «Не от тщеславья мы взялись за меч, а чтоб права родителя сберечь».
Эдмунд пленил сердца её сестер – соперниц в любви к нему. Своими злодеяниями он разрушает судьбы всех дочерей короля. Это как бы внутренняя «пьеса в пьесе». Но в то же время он отчего-то боится короля и Корделию. Жаль, что природу этого страха актер перед нами не выявляет, не прорисовывает.
– Зато другой мерзавец – Освальд (арт. Саут Сонуров) – вполне законченная натура. Но парадоксально обаятельная.
KZ: Сама природа этого артиста ему «подыгрывает». При всей своей ничтожности и подлости, его персонаж симпатичен. Как ни парадоксально.
– В ряде эпизодов он даже перетягивает на себя внимание зала.
KZ: Вот таким должен быть Эдмунд. Не до конца разгадан в спектакле и образ Кента, очерченный слишком бледно.
– Вы не сказали о графе Глостере (арт. Мирзахмет Ушуров).
KZ: У артиста выигрышная фактура «Зевса». Он создаёт рельефный образ прямодушного борца за честь и справедливость, которого постигает трагическая участь жертвы придворных интриг.
Выскажу предположение, что творческий ресурс артиста мог бы быть реализован и в роли Лира, вздумай театр поставить спектакль вторым составом. Пред нами предстал бы другой, тоже самобытный, этакий «античный» образ короля.
Что касается герцогов Корнуолла (арт. Халмурат Мунаров) и Альбани (арт. Гайрат Тохтибакиев), то обоим актерам не хватает лоска великосветскости.
– А женщины?.. Начнем с Корделии Г. Ахмадиевой.
KZ: Эта актриса естественно и корректно ведет свою партию.
– Но не слишком ли она статична? Такой манерой исполнения артистке непросто передавать сложную жизнь души её страдающей героини.
KZ: Меня убеждает строгость её игры, приглушенность темперамента.
– Но уж её сестры прямо таки рвут в клочья «шекспировские страсти», подтверждая оценку, данную им Лиром: «До пояса они – созданья Божьи, внизу – один лишь чёрт. Там яд, там мрак и серная там бездна».
KZ: Да, актрисы Т. Аблизова и Р. Бахтибаева играют свои роли в унисон. Как близнецы. Вызывая восторженное негодование зрителей. Гонерилья и Регана – будто бы одна змея о двух головах, пожирающих одна другую. Скромная статика Корделии контрастно оттеняет ядовитое кипенье их коварных душ. Эта трактовка – ещё один режиссерский плюс.
– Обратила на себя внимание такая деталь: отдельные фрагменты текстов Гонерильи и Реганы звучат не со сцены, а в записи.
KZ: Внутренним монологом. Отличный прием. Тоже «ноу-хау» режиссера.
– Вернёмся к теме власти и народа. На сцене народа нет. Есть свита и воины. Если это постановочный приём, чреватый пробелом, то какими средствами можно было создать представление о присутствии в спектакле народа?
KZ: Вводом труппы, не взирая на статус и знаки отличия актеров. Или хотя бы аудио-эффектами: фонограммой голосов, шумами.
Кстати, к музыке претензий у меня нет.
– Для вас приемлема условность в оформлении сцены?
KZ: Простите за игру слов: условность принимаю безусловно! Органична многофункциональность помоста – это и тронный подиум, и лаз в шалаш. Свисающие по всей сцене веревки с кусками рваного металла – это то ли фрагменты декора замка, то ли части рыцарских лат (художник Файзрахман Ибрагимов).
– Все это, наверное, вполне в стилистике шекспировской драматургии, где нередко соединены реальность и фантазия…
Как вы думаете, многие ли зрители поняли смысл трагедии?
KZ: Когда Лир и Корделия оказались в плену и зазвучал просветлённый монолог короля, в зрительном зале воцарилась идеальная тишина.
«Пойдем скорей в тюрьму.
Мы будем петь там, словно птицы в клетке…
Молиться, петь средь сказок и улыбок, как золотые бабочки.
Услышим… кто выиграл – кто нет, кто – вверх, кто – вниз…
Поймем тогда мы тайну всех вещей, как Божьи соглядатаи».
Духовная чистота Лира небесным светом озарила его душу.
В чём истина театра? В возбуждении потаённых эмоций. На зло зал реагировал бурно, открытым выражением чувств – возгласами, цоканьем. Потаённые же эмоции выразило молчание. Значит – дошло. Высшие истины жизни всегда доходят до сердца через Шекспира.
Лир говорит ослеплённому Глостеру: «Позолоти порок – и сломится оружье строгих судей. Достань себе стеклянные глаза и, как политик жалкий, делай вид, что видишь то – чего не видишь».
Шекспир на боевом поле жизни многое угадывает наперед.
– На этом стрельбище судеб все люди равны – как мишени.
KZ: Да, и правитель, и любой житель. Даже Лев Толстой, который, как известно, вообще не признавал Шекспира, закончил жизнь, как король Лир.
Эта пьеса – предупреждение. Король прозрел от осознания той истины, что человек велик, пока он просто человек. Ценности души ценнее любых иных ценностей. Театр понял эти уроки Шекспира и достойно воспроизвел.
…Я не понимаю театр, в котором не играют Шекспира. Пусть даже не очень талантливо. Без Шекспира театра нет. Как нет, например, русского театра без А. Н. Островского. Знаете, что Александр Николаевич сказал однажды артистам Малого театра? «Да сыграйте же вы меня, как Шекспира! Хотя бы один раз! И вы поймете, о чем я пишу».
Гениально, по-моему, сказал.
– Уровень спектакля «Король Лир» дает основание адресовать театру пожелание поставить (по возможности) все драматургические шедевры Шекспира. Режиссерско-актерский творческий потенциал театра сулит всем нам немало счастливых впечатлений на этом его пути.
Сергей Коваль