Уроки навсегда
ПАМЯТЬ
В октябре 2005 года исполнилось 100 лет со дня рождения Дамеш Амирхановны ЕРМЕКОВОЙ (1905-1990).
Заслуженный врач республики, вдова Темирбека Жургенова (1898-1938), народного комиссара просвещения Казахстана (1933-1937), расстрелянного в годы сталинских репрессий, она сама была узницей ГУЛАГа, отсидев восемь лет в Акмолинском лагере жен изменников родины (АЛЖИР) и в российском СевУраллаге, где работала сначала на каторжном лесоповале, а затем врачом в лагерной больнице.
Оставшись верной памяти безвинно погибшего мужа, скорбя по бесчисленным утратам, понесенным народом, Д.А. Ермекова всю жизнь сохраняла преданность идеалам юности, не расставаясь с верой в доброту людей и надеждой в торжество исторической справедливости.
УРОКИ НАВСЕГДА
В конце 1980-х годов мне довелось побывать в гостях у Дамеш Амирхановны и записать фрагменты ее рассказа о пережитом. Эти сугубо личные признания не утрачивают, на мой взгляд, значимости исторического документа благодаря доверительности их изложения, искренности и простоте.
Точность этих воспоминаний подтверждают документальные свидетельства, любезно предоставленные мне научными сотрудниками отдела истории политических репрессий Музея истории г. Алматы и Марой Мажитовой, племянницей Д.А. Ермековой. Редакция «Вечерки» выражает им признательность за консультативную помощь в подготовке данной публикации.
— Я училась в Среднеазиатском государственном университете (САГУ)[1], на медицинском факультете, — рассказывала Дамеш Амирхановна. — Меня послал на учебу в Ташкент в 1923 году мой дядя — Алимхан Ермеков[2]. “Твое сердце очень мягкое, — сказал он, — тебе нужно быть врачом”.
На факультете нас было всего три девушки казашки. Мы пришли к известному в народе лидеру Советского Туркестана Акмалю Икрамову[3]. В то время прийти в ЦК или в правительство, да куда угодно, было просто, нас везде с удовольствием принимали. Тем более мы, юные казашки, ходили с открытыми лицами, паранджу никогда не носили. И мы сказали Икрамову: “Мы энергичны и сильны, у нас много времени, и мы хотим внести свою лепту в строительство новой жизни на том участке, где мы можем помочь”. Икрамов нам и говорит: “Узбечки носят паранджу. Давайте займитесь раскрепощением женщин”.
И мы, взяв с собой также русских девушек, стали ходить по узким переулочкам глинобитного Ташкента, заглядывали в дома, скрытые за высокими дувалами, и разъясняли женщинам их права. Мы старались находить ключ к душе и сердцу каждой женщины. Говорили с ними об их равноправии с мужчинами, о том, что они могут работать вместе со своими мужьями, что они должны снять паранджу и начать учиться. Многие узбекские женщины нам признавались, что им нравится, как тепло мы с ними разговариваем, но они боятся своих мужей.
— А сами вы не опасались гнева их супругов?
— Мы всегда ходили в сопровождении нескольких студентов, которые нас оберегали. Да мы особенно и не боялись. Мы были духом очень сильны.
— Насколько эффективной была эта ваша работа?
— Примерно с 1928 года узбечки мало-помалу начали снимать паранджу, их стали принимать в колхозы. Но работали они в поле не в утренние часы вместе с мужчинами, а отдельно, во второй половине дня, по 3-4 часа. Мы в это время занимались с их детьми, как нянечки. Мы даже на свои стипендии покупали им игрушки. Тогда ведь не было ни детских яслей, ни садов.
Спустя какое-то время партийная ячейка послала меня на ташкентский хлопкоперерабатывающий завод № 51 вести политическую пропаганду среди рабочих и служащих три раза в неделю, по вечерам. Мне приходилось много читать газет, чтобы самой быть политически развитой и разбираться в текущих вопросах. И все свои новообретенные знания, что я вычитывала в печати, я приносила на завод. Рабочие были очень довольны и не хотели, чтобы я от них уходила. Я проработала пропагандистом на этом заводе пять лет и там же в 1931 году была принята в Коммунистическую партию.
— Эта занятость не мешала учебе?
— Учеба давалась мне довольно легко. Я хорошо знала немецкий язык и потому все латинские медицинские термины усваивала быстро. Я окончила школу в городе Каркаралинске, где мой дядя был директором. Он пригласил хорошо образованных учителей из Семипалатинска. Историком, помню, был Юрьев, политический ссыльный. Немецкий язык нам преподавала учительница немка. Кроме того, нашей гувернанткой в доме у дяди тоже была немка. Поэтому мы все очень хорошо знали этот язык.
Еще в 1913 году, когда мне было всего восемь лет, мой дядя, будучи студентом первого курса Томского политехнического института, привез к нам в аул Потанина[4]. Тот очень интересовался жизнью степняков и прожил у нас два месяца. Мой дядя Алимхан был его переводчиком.
Вместе с Потаниным приехали две девушки-сестры. Одна художник, другая ботаник. Мы с ней лазили по каркаралинским горам босиком. Она собирала гербарий, и я ей то и дело всякие травки подсовывала.
Набегаюсь и в юрту заглядываю: что там делает наш старенький гость? Потанин произвел на меня большое впечатление. Я думала: это же надо, ему уже под 80 лет, а он собирает вокруг себя акынов, мастеров народно-прикладного искусства. Мне было интересно, что они ему говорят, что поют, что рассказывают и показывают. Как-то Потанин подозвал меня к себе и стал по голове гладить. Я не понимаю, что он говорит, он не понимает, что я говорю. Гладит он меня и приговаривает: “Надо-надо учиться!” и тычет пальцем в книгу. Он сразу мне эту книгу подарил, как только приехал, — я теперь уж не помню, какую. И потом говорит дяде: “Алимхан, какая она у тебя шустрая! Надо эту любознательную девочку учить”.
А как мне не быть шустрой, если я была старшим ребенком в семье, где нас было шестеро сестер и братьев. У казахов всегда первым ребенком ждут мальчика, и отец меня держал как мальчика, всегда находил иноходца для меня, сажал на лошадь. Я любила скакать верхом, ездить за ягодами километров за 13-14. Наш отец умер рано, в возрасте 35 лет, от легочной болезни. Мама была неграмотная. И я оказалась на полном иждивении своего дяди, благодаря заботам которого я и встала на ноги.
— Кто-то из ваших родных владел домброй?
— Папа немножко играл. А дядя неплохо пел. Не как артист, конечно, — по-домашнему. И брат тоже пел. В доме у дяди было пианино, и он обучал нас играть на нем — своего сына, дочь и меня. Мы одновременно учились немецкому языку и музыке. Я хорошо пела.
В нашем ауле часто бывал Жусупбек Аймауытов[5]. Однажды он оставил для меня письмо, где излил свои сердечные чувства ко мне. Очень красиво, очень… Объясняться в любви тоже ведь надо уметь. Это большое искусство.
Когда я приехала в Ташкент и поступила в университет, то забросила музыку, хотя и пела на студенческих вечерах. Исполняла песни на стихи Аймауытова и Магжана Жумабаева[6]. У них обоих язык был настоящий, не просто культурный, а красивый, художественный. Не то что у нынешних наших поэтов. У этих что-то, знаете, не то. Магжан и Жусупбек хорошо владели также и литературным русским языком.
В 1929 году я закончила САГУ, стала работать врачом. Вышла замуж за Темирбека Жургенова. Потом мы поехали в Таджикистан, где он возглавил наркомат финансов, затем вернулись в Ташкент. В Казахстан его «перебросили» в 1933 году, как тогда говорили, по партийной линии, по инициативе Мирзояна[7].
Работая в республиках Средней Азии, Жургенов сильно тосковал по родине и часто говорил мне: «Хорошо бы такой университет, как САГУ, создать и в Казахстане. И чтобы занятия там велись на русском языке. Это очень важно для культурного обогащения казахского народа, для его общения со всеми народами Советского Союза».
И в 1926 году наш первый национальный вуз — Казахский пединститут — был открыт сначала в Ташкенте, на базе Казахского отделения САГУ. По инициативе, в частности, и Жургенова, который стал первым его ректором. А в 1928 году КазПИ был переведен в Алма-Ату[8]. В 1935 году ему было присвоено имя Абая. Наверное, тоже не без участия Жургенова, который был народным комиссаром просвещения.
В последние годы правления Голощекина[9] в Казахстане царил голод. Власти требовали от скотоводов сдавать государству все кожевенное сырье, и чтобы выполнить план сдачи, люди вынуждены были забивать свой личный скот. Есть стало нечего. В наших родных местах, в том числе в Каркаралинске, производства абсолютно никакого не было, и голодные люди из последних сил потащились в Караганду — устраиваться работать на угольные шахты. До Караганды было несколько десятков километров, и многие не выдерживали тягот пути, падали и умирали прямо по дороге.
А жители южных областей Казахстана двинулись в Узбекистан. Однажды Жургенов ехал в какой-то район на машине и видит, что стоит мальчик лет шести-семи, подняв руку. Останавливает машину: что такое? Тот говорит: “Помогите! Отец вон там лежит. Поднимите его”. Подошли, а его отец, истощенный, уже мертв. Жургенов говорит мальчику: “Я за твоим отцом пошлю человека, а ты садись ко мне в машину”. Привез мальчика к нам домой, сказал: «Надо его накормить, одеть, пусть он у нас поживет, а потом мы его в детский дом устроим».
— Все мы знаем, что Темирбек Жургенов был одним из организаторов первой Декады казахской литературы и искусства в Москве в 1936 году, которая прошла с огромным успехом. Многие казахские артисты были удостоены почетных званий и правительственных наград. Куляш Байсеитова стала народной артисткой СССР, Темирбек Жургенов был награжден орденом Трудового Красного Знамени.
— Да, об этом широко известно, но мало кто знает, что место под строительство здания Казахского театра оперы и балета имени Абая было выбрано именно Жургеновым. Правда, театр открыли уже после его гибели.
— Можно представить, что вы пережили в те страшные годы…
— За три дня до своего ареста Жургенов, придя с работы домой (а жили мы в доме по улице Фурманова, чуть выше улицы Шевченко), с такой болью мне сказал: “Даметай, арестовывают честных, преданных, работоспособных коммунистов. Ескараев[10] арестован, Нурмаков[11] арестован…” Мы с Темирбеком не знали причину того, что происходит. “Мне просто тебя жаль. Ведь посадили не только Нурмакова, но и его жену”. Хотел еще что-то добавить, но я ему больше слова не дала сказать: “Знаешь, что, Темирбек, может это и не случится. Но если это случится, я тебя найду, где бы то ни было”. Дала такой обет. Он пожал мне руку и погладил по голове.
Когда его арестовали и заключили в тюрьму, а я еще была на воле, все мои друзья, хорошие товарищи, знакомые, кто меня виде а улице, отворачивались желая кланяться. Я тогда и сама старалась ни с кем не встречаться. Однажды иду по улице Фурманова, а навстречу мне жена Мирзояна, Юлия Федоровна Тевосян. Она работала директором Казахского филиала Института марксизма-ленинизма. Это была умная, культурная, образованная женщина, очень человечная, добрая. Я хотела было повернуться и уйти, а она мне кричит: “Дамеш!” Я остановилась, стою, не иду навстречу. Юлия Федоровна сама подошла ко мне, взяла за руку. У меня невольно слезы покатились. “Дамеш, — говорит, — мы знаем, что Жургенов ни в чем не виноват. Мирзоян очень удивляется, что таких честных коммунистов арестовывают. Мы не знаем, за что, но мы уверены — органы во всем разберутся и Жургенова освободят. Не плачь и не горюй”. Так она меня успокаивала. Я слезы вытерла, и мы разошлись.
После ареста и заключения в тюрьму Юлия Федоровна сошла с ума, ее перевели в психбольницу. Она все время твердила: “Левон не виноват, Левон не виноват. Левон честный, Левон честный…” С этими словами она и умерла в кзыл-ординской тюрьме.
Я еще продолжала работать в институте, когда меня с моими родными вышвырнули из нашей квартиры. Я пошла в НКВД, к Залину[12]. Мы когда-то жили с ним по соседству, знали друг друга хорошо, встречались часто на собраниях, на разных вечерах… Прихожу, меня впустили к нему в кабинет. Я говорю: “Что мне делать? У меня сын, бабушка, мать и сестра. Почему нас выкинули из квартиры? Куда нам деваться?” Залин мне: “Жургенов признался, что он враг народа”. Я ему: “Знаете, что? Во-первых, я пришла к вам не по этому вопросу. А во-вторых, я не верю, что он признался. В чем ему признаваться? Мне об этом не надо рассказывать, я об этом и слышать не хочу. А пришла я потому, что меня выбросили из квартиры. В Конституции записано, что я имею право на жилье!” Он помолчал, потом звонит Исаеву[13] (тот еще был “здоров”). “У меня тут сидит жена Жургенова, говорит, что ее выбросили из квартиры”. Когда я пришла к Залину во второй раз, он сказал: “Ну, хорошо. Идите. Ваше жилье там-то”. Вселили нас в какую-то комнатенку. Мама, как и я, ужасно все переживала, но однажды сказала мне: “Ты уже на грани потери рассудка. Опомнись! Ведь он живой! Опомнись!”
Когда меня исключали из партии, коллеги по институту кричали мне: “Твой муж враг народа! А ты не хочешь это признавать!” Я ответила: “Мне, конечно, дорог партбилет, потому что я коммунистка честная. И я уверяю вас, что мой муж тоже честный коммунист. Так что поступайте, как знаете!” Исключили меня. Когда пришли за мной, сестра моя Аяужан воскликнула: “Даметай, вы тоже враг народа?” Она была студенткой, и ей это внушали в вузе. Я сказала: “Да никакой я не враг народа. И Темирбек не враг. Помни это, Аяужан!” Сняла со своей руки золотые часы и надела ей на руку.
Находясь в заключении, я все время убеждала женщин: “Мы не виноваты в том, в чем нас обвиняют. И мужья наши ни в чем не виноваты. Мы все честно работали”. В лагере мы трудились по 12-16 часов, в надежде, что нас скорее освободят, и мы сможем соединиться со своими детьми. Ни моя мать, ни брат Муслим, ни сестра Бопан не отказались от меня, они очень меня поддерживали, посылали в лагерь письма, посылки.
— А были у вас такие родственники, которые отреклись от вас?
— Были. И не только у меня. Шакпак Артыкбаев[14], который, как и я, восемь лет провел в лагерях, рассказывал мне после своего освобождения и реабилитации в 1954 году: “Когда я сидел здесь, в Алма-Ате, во внутренней тюрьме НКВД, нас один раз в сутки выпускали на оправку в туалет. И там мы увидели клочок газеты запачканный. Не побрезговали, взяли его в камеру, вымыли, просушили. И прочитали, что Сара Есова[15] отказалась от своего мужа, Ураза Исаева, врага народа. Может быть, кто-то сознательно подбросил нам этот газетный клочок?”
Я чувствовала за ней это. Когда я уже вернулась из лагеря, Сара, считавшая меня своей подругой, всегда говорила со мной исключительно о себе, а о муже своем — никогда! Только заведу я с ней разговор о Темирбеке, она тут же меня упрекает: “Что ты так? Все о Жургенове да о Жургенове!” А я ей в ответ: “А о ком я должна говорить?!”
…Судьба нашего поколения оказалась трагичной. В жуткие годы сталинского террора безвинно погибли самые образованные, культурные, эрудированные специалисты, цвет казахской интеллигенции. Все — предельно честные люди. И такие молодые…
Невзирая на обрушившиеся на нее беды и перенесенные мытарства, Дамеш Амирхановна Ермекова до конца своих дней оставалась верной священному долгу врача, помогая многим страждущим соотечественникам. Она оберегала и физическое их здоровье, и нравственное, защищая души от злых духов противоречивой эпохи, в ситуациях самых драматических.
Сергей ИСАЕВ.
[1] С 1960 г. — Ташкентский государственный университет.
[2] Ермеков Алимхан Абеуович (1891-1970) — первый казах профессор математики, кандидат наук. Дважды подвергался необоснованным репрессиям, проведя 18 лет в лагерях. После реабилитации в 1954 г. преподавал в Карагандинском госуниверситете.
[3] Икрамов Акмаль Икрамович (1898-1938) — в 1921-22 гг. секретарь ЦК КП Туркестана. В 1929-37 гг. первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана. Секретарь Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б). Необоснованно репрессирован.
[4] Потанин Григорий Николаевич (1842-1920) — исследователь Центральной Азии и Сибири, путешественник, этнограф.
[5] Аймауытов Жусупбек (1895-1930) — писатель. Необоснованно репрессирован.
[6] Жумабаев Магжан Бекенович (1893-1937) — поэт. Необоснованно репрессирован.
[7] Мирзоян Левон Исаевич (1897-1939) — в 1933-1938 гг. первый секретарь ЦК Казахского краевого комитета ВКП(б), затем ЦК КП(б) Казахстана. Необоснованно репрессирован.
[8] Ныне — Казахский Национальный педагогический университет им. Абая.
[9] Голощекин Филипп Исаевич (1876-1941) — в 1925-1933 гг. первый секретарь ЦК Казкрайкома ВКП(б). Инициатор и организатор геноцида казахского народа в конце 1920-х — начале 30-х гг. Расстрелян.
[10] Ескараев Сулеймен (1897-1938) — в 1937 г. зам. председателя Совнаркома Казахстана. Необоснованно репрессирован.
[11] Нурмаков Нигмет Нурмакович (1896-1937) — в 1924-1929 гг. председатель Совнаркома Казахстана. Необоснованно репрессирован.
[12] Залин Лев Борисович (наст. ФИО — Левин Зельман Маркович) (1897-1940) — в 1937-1938 гг. нарком внутренних дел Казахстана. Расстрелян.
[13] Исаев Ураз Джанзакович (1899-1938) — в 1929-1938 гг. председатель Совнаркома Казахстана. Необоснованно репрессирован.
[14] Артыкбаев Шакпак (1905-1986) — в 1938 г. нарком легкой промышленности Казахстана. Был незаконно подвергнут репрессиям.
[15] Есова Сара Сатбаевна (1903-1984) — жена У. Исаева. По сведениям сотрудников отдела истории политических репрессий Музея истории г. Алматы, после ареста ее мужа она была на некоторое время помещена в тюремную камеру. С середины 1950-х гг. по 1973 г. работала директором Центрального государственного музея Казахстана.