Его приветствовал Париж. 19 августа 2006 года
Гостиная «Вечерки»
В далеком 1980 году он, в ту пору двадцатипятилетний казахский живописец, был официально признан лучшим среди советских художников в возрасте до 36 лет. Хотя и в бывшем СССР, и в суверенном Казахстане среди коллег-художников, искусствоведов и в чиновничьих кругах, считающих себя компетентными в искусстве, спорили и спорят о смысле и значимости его творчества, которое не вмещается (в чем согласны, кажется, все) в русло общепринятых канонов и традиций. «Уже давно я понял: ложь доходчивее правды», — говорит Ерболат Толепбай.
Ныне он заслуженный деятель искусств Республики Казахстан, лауреат Государственной премии РК, действительный член трех академий художеств — Кыргызской, Чешской и Российской, которая наградила его редким и ласкающим восточное сердце званием «Достойнейший».
Ерболат Толепбай стал первым из отечественных художников, кто получил право провести свою персональную выставку в Третьяковской галерее. И единственным, чьи картины равноценно демонстрировались с работами Сальвадора Дали на общей выставке их произведений в Париже, посвященной 100-летию экстравагантного испанского маэстро.
Не перечислить десятков стран, где было представлено творчество Ерболата Толепбая, не упомянуть все государственные музеи и частные собрания, обладающие его работами. Назовем, к примеру, коллекции Нурсултана и Сары Назарбаевых, Михаила Горбачева, Бориса Ельцина и Владимира Путина, Била Клинтона и Маргарет Тэтчер…
ЕГО ПРИВЕТСТВОВАЛ ПАРИЖ
— Ерболат, за 30 лет своей творческой деятельности вы были удостоены ряда почетных званий и престижных премий как у себя на Родине, так и в зарубежных странах…
— Но кавалером ордена, хочу подчеркнуть это особо, я стал во Франции. Орден кавалера искусств и литературы, которым я был награжден, присуждает сенат Французской Республики на основании постановления Министерства культуры этой страны. Его удостаиваются не политики, не бизнесмены, не финансисты, а одни только служители муз. И я очень горжусь этой наградой, ведь Франция — это «Мекка искусств». Стоит сказать, что данный орден имеют только два художника — президент французской Академии искусств и я. Наверное, потому, что известность даже самых крупных мастеров изобразительного искусства не идет ни в какое сравнение с мировой славой звезд кино, телевидения, эстрады или писателей. Орден кавалера искусств и литературы был вручен мне недавно в зале знаменитого Люксембургского музея, где выставлялись мои картины — кстати, во Франции это было уже в четвертый раз за два последних года.
— Позвольте узнать, кому вы обязаны выдвижением на этот орден?
— Исключительно правительству Франции. Оно чрезвычайно внимательно и оценивающе отслеживает мировой и национальный художественный процесс. Скрупулезно анализирует все, что может послужить развитию французского искусства, архитектуры, литературы и, что особенно важно, эстетическому воспитанию народа. Именно данному критерию, как было подчеркнуто при вручении мне ордена, отвечают мои работы.
— В постоянной экспозиции Государственного музея искусств РК имени Абылхана Кастеева представлены лишь некоторые из более чем тысячи созданных вами полотен. На меня большое впечатление произвела картина «Кокпар», написанная в 1985 году, где красочно изображен один из экспрессивных моментов популярной в Казахской степи конной игры. Выразить самозабвенную страсть этого удалого народного состязания может, как мне кажется, человек, сам побывавший в его гуще, объятой безудержным азартом. Вы с юности джигит?
— Ваш вопрос напомнил мне одну недавнюю встречу в Париже. Я был представлен великосветской француженке преклонных лет, с древним арабским (как позже мне сказали, иорданским) следом в ее знатной родословной. В этой даме я впервые встретил такого зрителя своих работ, который, не будучи профессиональным искусствоведом или критиком, оказался удивительно эрудированным ценителем, с собственной, унаследованной, видимо, от дальних предков системой миропонимания, и обнаружил многостороннее знание мировой культуры и психологии художественного творчества.
Так вот, рассматривая каталог моей последней выставки в столице Франции, уважаемая дама неожиданно начала безошибочно описывать внутренние эмоциональные состояния, пережитые мной в разное время во время создания представленных работ. Заново сопереживая их, она вдруг… начала плакать. И я, честно сказать, тоже расчувствовался. Сам я уже и не помнил о подробностях этих давних переживаний. В сознании ведь даже наиболее сильные из них, как правило, не сохраняются навсегда. Наверное, потому, что моменты творчества прямо соотносятся или опосредованно связаны с конкретным временем, которое, увы, проходит…
— Другими словами, ваши полотна — это (простите за прозаизм) своего рода «консервы» вашего состояния.
— Да, каждый «сезон» моей жизни имеет свою психо-эмоциональную и колористически и композиционно законченную форму отражения и закрепления. От времени, в котором ты пребываешь, не спрячешься. Окружающий мир проступает, проникает, просачивается, проистекает красками через сердце художника на холсты. Это его эмоциональные видения, визуальные знаки его отношения к миру, некие выстраданные и вычисленные им формулы жизни.
В упомянутой вами картине, которую я написал в год своего 30-летия, запечатлено одно из самых ярких моих внутренних состояний, пережитое в детстве. Хотя я джигитовкой профессионально не владею, конным спортом никогда не увлекался и ни разу не участвовал в кокпаре.
— И все-таки вам удалось передать его бесшабашную энергетику.
— Однажды, когда мне было лет восемь или девять, мы с ребятами сидели в грузовике и глядели, разинув рты, как прямо на нас несется лавина в несколько сотен скакунов, готовая, как нам почудилось, снести все на своем пути. И вдруг за считанные метры от машины вся эта масса резко повернула, и в тот же миг один из всадников с громким криком рухнул со своего вздыбленного коня. Лавина в грозовом мареве пыли дико пронеслась над его бездыханным телом. Оказалось, это был мой брат. К счастью, он выжил. Те мои детские ощущения, я думаю, были много сильнее, острее, драматичнее, чем даже у непосредственных участников кокпара. Потому что я видел, как говорят, киношники, все первым планом, крупняком.
— В том же зале Кастеевского музея экспонируется другая картина на этот сюжет — «Кокпар» кисти народного художника СССР Канапии Тельжанова. Она написана, как мне представляется, в «богатырской» стилистике великих русских живописцев Васнецова и Сурикова.
— Да, это великолепное эпическое, этнографически точное полотно, где мастерски воспета героика любимого состязания казахских батыров.
— Но у Тельжанова победитель нагляден, а у вас он — не ясно кто.
— О, это большая тема. Я считаю, что в жизни, по большому счету, вообще не бывает победителя. У всякого человека, даже самого, казалось бы, величавого и светлого, всегда есть теневая сторона. Любой день имеет тень. Добро и зло, свет и тень, их противостояние — корень настоящего искусства.
Может быть, вы обратили внимание, что в том же зале есть и еще одна моя работа — «Конфликт симфоний», созданная в 1989 году. Это тоже своего рода «Кокпар», только в абстракционистском стиле.
Данные две картины — вроде бы, абсолютно разные произведения, но их объединяет одна тема: противоборство. В «Конфликте симфоний» я предлагаю каждому зрителю вглядеться в себя. Человек совершает поступки, поступает так или эдак. И, бывает, задается вопросом: а может быть, следовало поступить иначе? Стоила ли вообще игра свеч? Чем обернется завтра твоя сегодняшняя победа? Не устыдишься ли ты потом добытого приза? Не попытаются ли проигравшие утопить тебя в гнилой луже зависти?
— Теперь я понимаю, почему эти картины помещены рядом.
— О, если вас заинтересовало запечатленное мной эмоциональное состояние, выходит, оно тоже в вас присутствует. Значит, в вашей жизни тоже есть нечто такое, что можно было бы определить как внутренний «конфликт симфоний». Если это так, то я, как художник, выполнил в данном случае свою задачу, которая составляет и главную задачу искусства вообще: обратить и заострить внимание человека на том, что происходит в его душе. Побудить его задать важнейшие для себя вопросы, причем не перед кем-то там, а перед самим собой: для чего? к чему? куда? Но дело в том, что не всякий мастер и произведение искусства на это способны. Сам я впервые задумался над этой миссией художника — очень ответственной миссии — еще в самом начале своего творческого пути, в 1976 году.
Суть не в том, чтобы через картину указать человеку возможный для него путь, верный и прямой. И не в том, чтобы представить или воспеть победителя. Никогда, ни в какой ситуации не следует унижать соперника. Художник должен своими выразительными средствами предложить (свой)собственный анализ конфликта. Настоящее искусство не воздействует на человека лобовыми или ломовыми приемами. Оно влияет на его сознание и подсознание мудро, как тысячелетняя тибетская медицина: не спеша, опосредованно, не уничтожая и не коверкая природы человека.
— Если сопоставить упомянутые ваши полотна с работами последних лет, то вряд ли не сделаешь вывод, что Ерболат Толепбай — это два разных художника. В творчестве второго из них ощущается отказ от манеры, характерной для первого мастера.
Мне представляется убедительной поэтическая трактовка антропоморфных фигур на ваших новейших полотнах, принадлежащая Любови Шашковой: это «космические веретена, ввинченные в бесконечность пространства». Это «не люди, а как бы их энергетические поля, обозначенные условными цветосочетаниями».
Однако такие формы художественной фиксации вашего внутреннего состояния мне, например, кажутся затрудненными для восприятия. Кроме, может быть, таких, в частности, образов, как «Mama» (2004 г.), «Granddaughter» (Внучка, 2005 г.), «Accordion Player» (Аккордеонист, 2003 г.) или «Flute» (Флейта, 2005 г.). И то благодаря, прежде всего, узнаваемой предметности отдельных деталей.
— По-моему, человек смотрит на мир не менее чем в четырех аспектах, в четырех плоскостях. Это как минимум. Однако есть отдельные зрители, которые воспринимают мои холсты (с единственной точки зрения, видимо доступной им) с единственной, видимо, доступной им точки зрения. И потому не улавливают полного смысла вещи, всей ее сути. И в результате некоторые из них считают мои произведения (причем, пользуясь вашим выражением, и «первого» и «второго» Толепбая) оторванными от знакомой натуры, от привычной окружающей действительности.
Я же всегда рассчитываю на восприятие своих полотен достаточно подготовленными людьми. И считаю, что никто — ни зритель, ни мой коллега-художник, ни чиновник от искусства — не вправе выносить «смертный приговор» какому-либо произведению только потому, что оно данному «судье» непонятно или не нравится. История полна случаев, когда не признанные при жизни художники спустя годы, порой уже посмертно, объявлялись выдающимися (или высокорейтинговыми, говоря современным языком) мастерами.
— Ерболат, почему многие ваши работы последнего времени выдержаны в определенной цветовой гамме: розовато-оранжевой?
— Это палитра конкретного моего состояния. Авторская колористика не может меняться скачкообразно, скажем, через день-другой. Моя цветовая гамма, или, скажу так, цветовая «тамга» всегда соответствует моей эмоциональной ауре конкретного момента. Вспомните, у Пабло Пикассо был голубой период в творчестве, розовый период… Вряд ли я сам смог бы сказать: моя розовая «тамга» — хорошо или плохо? Это цвет победы или поражения?
— Как менялся с годами ваш взгляд на мир?
— Можно сказать, почти не менялся. Я с юных лет вижу жизнь глазами взрослого человека. Иногда от этого страдаю, но иначе взаимодействовать с миром не могу. Есть писатели, которые одним своим произведением способны определить и передать драму своего времени. Есть политики, которые каким-то личным действием ставят неизгладимую отметину на челе истории или образе народа. Есть и художники, которые могут повлиять на понимание современниками своей эпохи и мира. Таковы, по-моему, Веласкес, Эль-Греко, Рембрандт, Пикассо, Дали, Шагал… Я называю этих гениев моими постоянными собеседниками.
— Мне думается, вам должен быть близок и Василий Кандинский…
— Да, он тоже входит в круг моих спутников. Имея 30-летний творческий опыт, я сразу вижу, какую задачу ставил перед собой тот или иной художник при создании своей работы и сумел ли он эту задачу решить. Многие мастера всю жизнь следуют в творчестве изначально избранным путем — остаются верными определенному стилю, манере, приемам. Я не отношу себя к их числу. Такая верность может свидетельствовать или об определенных рамках творческого диапазона, или о стремлении эксплуатировать то однажды найденное, что когда-то снискало успех. Такие художники могут быть весьма удачливы и состоятельны, но вряд ли они будут богаты в плане разносторонней реализации собственного жизненного и творческого потенциала. Некогда заняв место в авангарде художественного процесса, они через какое-то время незаметно для себя оседают в его арьергарде.
Поэтому полезнее пытаться работать в разных направлениях, стилях и даже техниках, самокритично анализируя эти пробы в своей творческой лаборатории, соотнося данный анализ с иными мнениями, взглядами, концепциями. Однообразие — не для меня. Однако, поиск — это не стремление найти нечто когда-то тобой потерянное, утраченное. Нет, поиск — это обнаружение в себе новых, ранее для тебя скрытых возможностей. Но не подумайте, что я в своем творческом выборе всегда безошибочен. Отнюдь! Путь любого художника обставлен не одними балбалами побед, на его обочинах хватает и таких чучел, как неудача, просчет или заблуждение.
Приведу пример проще некуда. Мне до сих пор сложно определить: белый цвет — это цвет праздника или трагедии? Цвет радости или скорби? И я сам не знаю, почему в разные периоды моей жизни меня тянуло выражать свои эмоциональные состояния определенным колоритом.
— Значит, вы ни с чем не ассоциируете цветовую гамму?
— Ни с чем. Например, зеленым цветом я мог бы такую трагедийность выразить, что вы бы заплакали.
— Но могли бы вы определить, какого цвета, скажем, восторг?
— Повторяю, я против такого рода смысловых параллелей. Знаете, к какому главному выводу я пришел после долгих размышлений? Этот вывод содержится в моей книге «Ана-жер-ана» (Мать-земля), вышедшей в свет в 1999 году, где я попытался самостоятельно проанализировать собственное творчество. Так вот, вывод таков: цвет — это свет высших истин.
— Это мысль сложившегося человека. А какой цвет был вам люб в безмятежном детстве? Цвет неба? Травы? Или солнца?
— Когда мне было, года три, у меня оказалось несколько цветных карандашей. Наверное, это были химические карандаши: послюнявишь их, и красится бумага. Я очень любил розовый карандаш. Такого цвета, как тот, я больше, мне кажется, не видел. Нарисую, помню, контур яблока и размалюю его розовым цветом. Может быть, чисто интуитивно я уже тогда понимал, что спелое яблоко — символ настоящего, природного, вкусного счастья.
— Представим себе, что истекло третье тысячелетие. Как вы считаете, Ерболата Толепбая в ту пору по каким работам будут узнавать? По «Кокпару» конца ХХ века или по композициям начала ХХI?
— Я не очень-то уверен, что в четвертом тысячелетии эти мои картины будут пользоваться вниманием зрителей, художников или даже историков изоискусства. Полагая, что я еще не создал работ, соответствующих столь высокой ставке. Перешагнув полувековой рубеж, я только-только обрел должную профессиональную форму. Только-только определил для себя критерии размежевания между искусством и не искусством. Только-только почувствовал вкус, запах и колорит подлинного искусства.
Могу сказать, что я прошел плодотворный период собственного становления, постиг до некоторой степени секреты мастеров былых эпох и сейчас чувствую себя на заманчивом пороге полного самораскрытия перед собой и миром. На пороге, за которым простирается искомый путь моего собственного истинного искусства. Но стою я не с пустыми руками. У меня есть благодарные ученики и чуткие зрители не только в родном Казахстане, но и за рубежом, ближнем и дальнем. Хватило бы только сил и времени. Потому что, как говорили древние, жизнь коротка, а время быстротечно.
— У вас состоялось свыше 40 экспозиций в более чем 35 странах. Но в Казахстане ЖЕ вы уже 12 лет не выставлялись. Почему?
— Выставка в своем Отечестве — это, хочешь ты или нет, своеобразный ринг. Я же считаю, что творческий акт и его итог — успех или неуспех — индивидуален. Чувство конкуренции в искусстве я давно изжил. Ко всем казахстанским художникам отношусь одинаково ровно и доброжелательно.
В странах Запада и Востока мои работы открывают и, если хотите, пропагандируют не только Казахстан, но и весь Центральноазиатский регион. Там о нем, о наших странах, народах и людях мало что знают. Мне как художнику очень обидно, что для многих цивилизованных государств казахи — это «ethnos incognita» (этнос инкогнито). И, я пытаюсь, как могу, открывать жителям этих стран глаза на наш прекрасный, вечно молодой мир.
— Кто инициирует проведение ваших выставок за рубежом?
— Возможно, я кое-кого удивлю или разочарую, но честно скажу, что, благодаря Всевышнему, я сам себе «имиджмейкер». Есть такое ментальное для казахов понятие — «намыс». В переводе на русский язык это «честь» и «совесть», «самолюбие» и «собственное достоинство». «Намыс» есть сумма всех этих значений. Для меня это сила движения к цели. Если мне для проведения выставок не хватает собственных средств, полученных от реализации своих работ, я обращаюсь за помощью. Но не к официальным лицам или в бизнес-структуры, а к самым близким своим друзьям. Которые не станут тебе ничего диктовать, не будут давить на тебя и унижать. У меня со всеми истинными друзьями ровные и гармоничные взаимоотношения.
— Интересно, завтрашний, уже, так сказать, «третий» живописец Ерболат Толепбай в чем-то будет похож на первых двух — вчерашнего мастера и сегодняшнего?
— Думаю, это будет совершенно другой художник. Не стремящийся стать модным, заслужить снисходительную похвалу от всесильных персон, не жаждущий получить какие-то премии, заработать большие деньги. Нет и нет! У меня действительно такое ощущение, что моей кистью водит сам Всевышний. Поэтому мой путь в искусстве подотчетен только небесам.
В свои будущие картины я хочу вложить все свои искренние чувства, годами наработанное мастерство и выстраданные ответы на сущностные вопросы Бытия — о смысле жизни и сути искусства. Чтобы мои зрители получили в итоге новую, одухотворяющую энергетику от моих работ.
— Итак, Ерболат, вам остается, судя по вашим же словам, только одно — «впасть в детство». Не в геронтологическом, конечно, смысле, а в творческом. То есть оригинально, вдохновенно и исчерпывающе запечатлеть в новых работах свое непосредственное восприятие природных красок и форм и собственных, незаемных раздумий.
Пусть всегда гнездятся в вашей мастерской птицы будущих художественных удач!
Сергей ИСАЕВ
