Гостиная Вечерки. Метамарфозы Ольги Прокопьевой. 2 ноября 2004 года
Гостиная «Вечерки»
Не умаляя достоинства других творцов изобразительного искусства — живописцев и графиков, пожалуй, только скульпторов можно условно и образно сопоставить с Создателем. Ведь именно скульптор лепит форму из инертной природной массы и одухотворяет свое создание.
Человеком непокорного духа и неудержимого внутреннего порыва предстает батыр революционного Казахстана Алиби Джангильдин в образе, изваянном Ольгой Прокопьевой совместно с Тулегеном Досмагамбетовым. За этот величественный памятник на площади у вокзала Алматы-I его авторы были удостоены Государственной премии Казахстана имени Ч. Валиханова.
Сегодня скульптор Ольга Георгиевна Прокопьева — гостья «Вечерки».
— Детство мое прошло в Самаре, старинном, купеческом и заводском, интеллигентном городе на Волге. Красивые каменные дома. Хорошая художественная галерея. Театр, концертный зал, филармония. Билеты достать туда было непросто. Мама моя — учительница начальных классов, а отчим — рабочий, он собирал часы на заводе. Его фото не снимались с Доски почета. Был он хороший рисовальщик, оформлял заводские стенгазеты и помогал жене изготавливать наглядные пособия для школы. Они их рисовали, раскрашивали цветными карандашами и акварелькой. Мне это очень нравилось, и я им, как могла, помогала. Тогда же я стала что-то лепить из пластилина, и мои домашние меня всячески поддерживали.
В 14 лет свои работы из цветного пластилина — «Цыганку» и «Букет цветов» — я отправила посылкой в Пензу, в художественное училище имени Савицкого. Была допущена к экзаменам и принята на скульптурное отделение. С благодарностью вспоминаю нашего педагога, увлеченного, талантливого человека, Аполлона Алексеевича Фомина, от которого какая-то светлая сила шла. Из всей разновозрастной группы он меня как-то выделял, одобрял мои идеи и пластические решения. Мы выполняли разные учебные задания — они назывались «классными постановками» — в пластилине и глине. Никогда не забуду возгласа учителя по поводу моей работы «Девушка с коромыслом»: «О как хорошо!»
В Пензе тоже была неплохая художественная галерея с собранием русской живописи — полотнами Савицкого и Горюшкина-Сорокопудова, который прекрасно писал снег и мастерски передавал вечернее и ночное освещение. Его картин почти нет в Москве и в Петербурге: Пензенская галерея никому их не отдает, потому что они придают ей уникальность. Но скульптурных работ там было очень мало.
Проучилась я в Пензе пять лет и в 1960 году поступила с направлением, но по конкурсу (пятеро на одно место) в ленинградскую Академию художеств. Аполлон Алексеевич, как отец родной, напутствовал меня.
— А не поехали бы вы в Питер, посчитав себя вполне профессионально подготовленной, как бы могла сложиться жизнь?
— Стала бы театральным декоратором, оформителем или мастерила бы кукол в кукольном театре. Скульптура требует высокого уровня профессионализма, больших анатомических и искусствоведческих познаний. Училище, при всех его неоспоримых достоинствах, этого дать не могло. Мы учились у таких выдающихся мастеров, как Михаил Константинович Аникушин, автор великолепного памятника А.С. Пушкину у Русского музея.
— Это наставничество как-то сказалось на вашей дипломной работе?
— Думаю, что да. Мой дипломной работой, получившей высокую оценку, стала декоративная композиция «Материнство», выполненная в глине. К сожалению, когда я привезла ее в Минск для перевода в металл, ее там по неосторожности разбили… Но и раньше Аникушин поставил мне пятерку за исполнение академического задания — натурный этюд обнаженной фигуры, отметив живописную лепку в импрессионистском стиле.
— Петербург не настораживал, не внушал опасения: смогут ли будущие произведения выпускницы Академии художеств соответствовать образцам мировой скульптуры? Или была полная творческая самоуверенность, что я пришла в мир искусства заявить о себе, создать небывалое?
— В 1960-е годы очень много говорилось об обязательной связи творчества художника с современной жизнью, что художник — это инициативный представитель авангардной части общества, новатор-поисковик, живущий идеалами государства и всего народа, что страна от него ждет актуальных по темам вещей. При такой идеологизации искусства самостоятельный творческий поиск художника недооценивался и тормозился. Но и в то время было создано немало прекрасных, нетиповых произведений, вырывающихся из русла похожести и соответствия. Конечно, все мы, молодые, хотели стать мастерами, которые оставят свой след в искусстве. Что будет произведение, которое запомнится и личным стилем, и духовно, и в композиционном плане, и мы найдем свой путь в искусстве. Это была цель жизни.
В Академии я вышла замуж за Тулегена Досмагамбетова. Он учился курсом старше, и тоже в мастерской В.Б. Пинчука, известного скульптора, который сделал себе имя исключительно на памятниках Ленину, причем с образом не пафосным, а очеловеченным, приближенным к людям. Вениамин Борисович был очень хороший, мягкий педагог.
Нам с Тулегеном очень повезло в том отношении, что нам преподавали ученики классика современной скульптуры Александра Терентьевича Матвеева, автора знаменитой трехфигурной композиции «Октябрь». Он создал советскую скульптурную школу.
И так я оказалась в Алма-Ате. Преподавала в Художественном училище имени Гоголя, а потом стала участвовать в конкурсах на сооружение памятников. Гани Муратбаев. Токаш Бокин.
— Бог все время нас проверяет. Не зря трудились цари типа Петра Первого, чтобы образовать, просветить, вытянуть, поменять что-то в заскорузлом сознании народной тьмы.
Бюст Токаша Бокина был снят, перевезен и установлен в нашей области, у населенного пункта, носящего его имя.
Я всегда очень интересовалась театром, музыкой, поэзией, литературой. И выполнила ряд портретов деятелей искусств Казахстана. Это и художник Абдрашит Сыдыханов (в шляпе), и искусствовед Гульчар Сырыкулова, которая первой стала высокопрофессионально писать о творчестве наших мастеров изоискусства. Обе работы в бронзе, были куплены Третьяковской галереей. Портреты писателя Акима Тарази и архитектора Шоты Валиханова — они и в Третьяковке, и у нас, в Дирекции художественных выставок. Бронзовый портрет певца Ермека Серкебаева, актера Асанали Ашимова.
Режиссера Азербайджана Мадиевича Мамбетова я запечатлела сидящим в кресле. Портрет в бронзе, находится в Астане, в Театре драмы, где он главный режиссер, хранится в кабинете главного художника, потому что они не имеют права ее выставить на обозрение публики, потому что это не их собственность. А я не могу найти ни покупателя, ни спонсора.
В работе у меня и портрет Розы Баглановой. Я долго работала над фигурным портретом Айман Мусаходжаевой. Голову и руки можно было бы отлить в бронзе, а скрипку и платье в алюминии, но это не так просто, все упирается в деньги. Еще одно станковое произведение для музея — фигурный метровый портрет Газизы Жубановой — пока в гипсе, не переведен в бронзу. Да что в бронзу — хотя бы в алюминий! Создание крупномасштабной скульптуры — это искусство, требующее государственной или спонсорской поддержки.
— А каким образом сейчас государство скульптору практически помогает?
— Никак. При прежнем строе была система договоров на союзном и республиканском уровне на создание произведений. Делался закуп работ и прямо с выставок. В новое время ни одно мое произведение не поступило в музей. А как хотелось бы стать миллионером. Но только ради искусства!
— И все-таки, где современному художнику без поддержки государства и спонсоров найти средства для творчества. Когда полно идей, когда замыслов пруд пруди, когда желания неограниченные. Где выход?
— Вы почему чай не пьете?.. Надо работать. Каждая работа должна все-таки найти своего покупателя.
— А есть ли сочетание художественного творчества и бизнеса в одном лице?
— Есть, конечно. И это совсем неплохо. Уметь и творить, и жить. Вот этого я и хотела бы.
— Как же творить, если даже за все исходные материалы надо платить из своих кровных?
— Вопрос риторический.
— Но ведь иные из ваших моделей люди вроде бы не бедные.
— Не знаю. Видимо, многим из них мои работы не так-то уж и нужны. Хотя их художественные образы работают не на меня, а на их собственную славу.
— А возможно ли организовать свою персональную выставку, ну хотя бы в той же Третьяковке? Чья бы тут могла сработать инициатива?
— Есть у нас ребята, которые делают свои выставки, отливают свои работы из материалов или на средства, вырученные из того, что прежде было куплено.
— Недавно прошла выставку художников-шестидесятников. Из скульпторов там нашлось просторное пространство для многих работ Еркена Мергенова, для нескольких работ Тулегена Досмагамбетова и для одной, кажется, работы Михаила Раппопорта, ныне живущего в Израиле. Для работ Ольги Прокопьевой места почему-то не нашлось.
— Вопрос риторический.
— И тем не менее, как мне представляется, образ Ольги Прокопьевой все-таки на выставке условно присутствовал в композиции, выполненной из дерева Тулегеном Досмагамбетовым с символическим образом Мансфельдской мадонны, с мальчиком с тюркским лицом, может быть это был Санджар (сын скульптора).
— Скульптор не должен руки опускать, потому что потом может не хватить сил их поднять.
— Мы стараемся с детьми участвовать во всех объявляемых конкурсах. Но дорожку к победам очень трудно в сегодняшних условиях торить. Сейчас делаю небольшие фигурки к будущей своей персональной выставке, которая, может быть, состоится через год. Там будут и портреты деятелей нашей культуры. Может быть, надо поменять и стиль. Но что такое стиль? Творческое мышление или кредо подхода к форме, к объему, к образу?
— Декор можно поменять, а как поменять творческое мышление? Как говорится, стиль — это человек. Поменять стиль — это убить в себе творца-создателя дорогих тебе произведений.
— Нет, наоборот. Чтобы создать новые волнующие, радостные вещи. У меня еще так много творческих сил.
— Прекрасно, что есть такое ощущение внутреннего энергетического потенциала, достаточного для таких метаморфоз. Так и стило в руки!
— Очень нравится мне это слово — «метаморфозы», то есть превращения. И я вот думаю, как бы его воплотить в скульптуре. Превращение древности в современность — это уже метаморфоза. Вот, например, у меня «Мореплаватель». Фигурка пока в пластилине. Магеллан. Или Колумб. Первооткрыватель. Причем молодой, не в возрасте опытного морехода. С корабликом на плече.
—
— Может быть, у меня жизнь не удалась?..
— Да один памятник Алиби Джангильдину стоит, по-моему, всех стрессов и неприятностей.
— О сколько эскизов мной было сделано для этой нашей совместной работы с Тулегеном! Ведь надо было, помимо портретного сходства с моделью, передать героическую символику: идею пламени революции, и экспрессию борьбы, и стремительное движение истории. Тулеген не раз повторял: и как это у тебя получается? Фигура вроде бы стоит, и в то же время она не статична, а как бы взлетает, воспаряет! Я и Даурену, тоже скульптору, но еще счастливо молодому, говорю: секрет, сын, в том, что надо уметь во внешнем облике передать внутреннее волнение, движение образа. Он должен внутри кипеть. Это может быть воплощено в фигуре или через деталь одежды, например развевающийся шарф, складочки, или через какое-то движение торса, легкий поворот головы… А есть немало памятников, где фигуры замерзли в статике, будто аршин проглотили, в их органике нет дыхания, скажу даже резче — нет могучего духа.
Еще у меня есть портрет артиста Нурмухана Жантурина, который первым сыграл в кино Чокана Валиханова — в фильме «Его время придет». Красивый, здоровый, крупный. У него было классное телосложение и лепка головы. И богатый ум, который светится изнутри. Он же торе, благородных кровей. Его земляки из Западного Казахстана отлили его портрет в бронзе и установили в Атырау, в филармонии, которая носит его имя. А второй экземпляр скульптуры, гипсовый, его супруга, Маргарита Викторовна Ивлева, отдала в Атырауский краеведческий музей. А я ей как-то говорю, что у меня есть еще один его эскизный портрет. Однажды он снимался в роли художника и специально приходил позировать. Мы с Тулегеном его обожали. Пришел в берете и говорит: «Оля, в темпе вылепи». Я наскоро, за пару часов, сделала его портрет в пластилине. С натуры лепить одно удовольствие — сразу живой отклик. Вот тоже жду спонсора, чтобы перевести эту работу в бронзу.
К сожалению, ему, как и многим по-настоящему творческим личностям, недосягаемым для конкурентов, не дали полностью выразить свой актерский потенциал на сцене.
— Бог любит, когда человек забывает все плохое прошедшее. Надо не цепляться за это, а начинать жить по-новому.
— Оля, а если поговорить на такую тему, как головокружительная мечта!
— Это тема для двадцатилетнего юноши. Нет у меня такой мечты. Я всегда была идеалисткой, а надо бы реалисткой, реально смотреть на вещи.
— Но надежда на что-то сохраняется?
— Для художника надежда — это успеть реализовать себя, суметь организовать для реализации не тем каких-то (!), а своих творческих желаний. Времени потеряно масса. Ни на что.
— Но уже само наличие желаний творческих свидетельствует о потенциале художника. Кто ничего не желает, или достигли своего потолка, или не видят возможностей для реализации.
— Хотелось бы выполнить какие-то интересные вещи. Но их замыслов пока у меня нет.
— Что за парадокс? Желание воплотить несуществующие замыслы.
— Душа художника постоянно размышляет о том, что его сейчас может увлечь. Не о том, что его волнует, а именно что его может увлечь. Потому что весь мир изобразительного искусства — скульптуры, живописи, графики — известен. Во всех течениях. Но можно творить в разных творческих ключах. Я имею в виду подход пластический. Тема может быть любая, совершенно. Материнство или тот же воин с копьем и мечом. Главное — как это будет звучать современно по форме. А форма — это всегда отражение внутреннего содержания — и самого художника, и времени, и изображаемого явления.
— А как психологизм во внешней форме передать?
— Психологизм уже в самом настроении. Всякий художник — уже психолог. Я на расстоянии чувствую настроение людей.
— В памятнике Алиби Джангильдину пафос революции передан не в чертах его портретного облика, а во всех тех деталях, которые лик революционера окружают.
— Весь композиционный строй, его фигура, летящие линии шинели — это гимн революции.
— И в этом психологизм, но уже не личности, а эпохи.
— Но в координатах сегодняшнего дня нельзя не сопереживать авторам этой величественной работы — Ольге Прокопьевой и Тулегену Досмагамбетову — в том, что они отныне и впредь будут пребывать в состоянии некоторого трагизма. Потому что эту, может быть, эту свою лучшую совместную работу они посвятили идеалам, ушедшим в прошлое. То есть мы можем говорить об этом памятнике как об известной вершине вашего профессионального мастерства. Но и образно, и тематически, и метафорически это все-таки дань былым идеалам.
— Вы хотите сказать, что эта работа привязана к прошлому. Но в то же время революция духа происходит постоянно. И не обязательно этот дух привязывать именно к революции 1917 года и Гражданской войне. Революция идет постоянно, даже в каждой личности. Перемена отношения к жизни, переосмысление, изменение взглядов. Мы и сейчас с вами живем в период революции.
— Да, но наше время — это же не кровавый большевизм, которому служил Алиби Джангильдин.
— Всякая революция вещь неделикатная, она бескомпромиссна.
— Во всей фигуре Алиби Джангильдина, во всей этой пространственно-скульптурной композиции и передан дух революционной беспощадности. Что и настораживает.
— Но в то же время, прошу вас не забывать, что у него там полетная, легкая походка, и поворот головы, и разворот руки. Он там оратор в гораздо большей степени, чем комиссар.
— Может быть, в этом повороте головы в сторону от прямой линии походки можно метафорически усмотреть и отказ вашего героя от ортодоксального доктринерства. В противовес прямолинейным взглядам на окружавшую его действительность он вполне мог допустить и известные метаморфозы в изменчивом потоке жизни, способной приобретать разнообразные формы. Вот это ощущение многомерности жизни, как я понимаю, вам и удалось передать.
— Кроме того, этим движением мы решали задачу придания окружающему воздушному пространству сферичности. Подобного впечатления, но в другом пластическим решении мы добивались и в памятнике академику Канышу Сатпаеву, установленного у Казахского технологического университета.
Говорить надо о находках, а не о потерях.
— А каковы основные этапы работы над скульптурой?
— Если задумываешь фигурный портрет (в полный рост), то можно сделать и эскиз в пластилине или в глине. И работать потом над этим произведением с увеличением до натурного размера. А можно и сразу работать с моделью, когда человек сам приходит к тебе мастерскую позировать. Но если это монументальный памятник высотой в 4-5 метров, то выполняешь его только в глине.
— Глина недолговечный материал. Сколько времени может продержаться такая работа?
— Всякая работа в глине делается с внутренним каркасом, который крепится на деревянной плоскости. Но она усыхает и, подпираемая изнутри каркасом, трескается, поэтому ее необходимо все время увлажнять, закрывать пленкой, следить за температурой в мастерской.
— А если работу нужно перевести в камень?
— Скульптор и сам может перевести с помощью так называемых пунктирных машинок. Если это такой мягкий материал, как мрамор, — это ведь затвердевший гипс. С гранитом сложнее. Когда я делала надгробный памятник Калибеку Куанышпаеву, там на постаменте размещены рельефы, где великий артист запечатлен в нескольких ролях. Я попыталась сама ударить молотком по инструменту, но у меня полетела только блестящая искра! Там нужны мужская сила, дрель, отбойный молоток и газовый аппарат, дающий возможность огнем убирать лишнюю каменную массу. Работа в граните — это физически очень тяжелый и напряженный труд. Каменотесы пользуются у скульпторов глубочайшим уважением.
— А что гарантирует от неверных движений и ударов, которые могут трагически свести весь труд насмарку?
— Ничто не гарантирует. Приходится заново все начинать. Отбитый нос не нарастишь.
