Аббат
Святой отец монастыря
Ассизского Франциска
был (между нами говоря)
не чужд земного риска.
Не в том была его вина,
что он, в угоду чреву,
мог не бокал – Байкал вина
опустошить за Деву.
Не в том вина его была,
что, прежде чем напиться,
он с дармового мог стола
смести –
за пиццей пиццу.
В ином аббат повинен был:
за монастырской дверью
свой алчный пыл
он волочил
в пыли
за скромной дщерью.
Из-под сутаны ей совал
цветок он, срезав с клумбы.
Но сам был срезан наповал:
– Пыль с «пыла» отряхнул бы!
Куда суёшь, ядрёна вошь?
Пошёл ты, падре, в баню!
А коли волей не попрёшь,
я по-зо-ву па-па-ню!
И тут выходит из ворот
папаша.
(Он, наверно,
решил, что дочь его зовёт
иль в баню,
иль в таверну.)
Молитву зашептал прелат…
Тот крикнул:
– Падре, чао!
(Что падре красен, как закат, –
ни в дуб не замечал он.)
– Айда со мной – грехи смывать, –
смеясь, потёр плечо он.
(Здесь самый случай вам сказать:
Работал палачом он.)
– Пойдём!..
Я жару так поддам,
что станешь – как младенец!
А то исповедальный срам
куда с грехами денешь?
– Иль, дочка, ты ему поддай!
Поддашь?.. – спросил он едко.
– Поддам! А то сулит он рай
на исповедях редко!
У падре я вчера была –
так он грозил мне адом
за то,
что я, мол,
понесла –
без твоего пригляда.
– Ты что несёшь, ядрёна вошь!
Точней:
что понесла ты!? –
вскричал отец. –
Ну, ты даёшь!..
Точней:
кому дала ты!?
Не падре ли?!
– Я понесла
в исповедальню пиццу –
для падре.
С нашего стола…
Тебя ж не допроситься.
Ведь из тюрьмы в таверну ты
пошёл дорожкой старой.
А падре, как повёрнутый,
грозил мне Божьей карой.
– Какой ты, падре, честный!.. А!..
Повёрнут только к Богу!.. –
папаша всхлипнул. –
Грешный я –
ползти к Его порогу…
Уж сколько лет плечо саднит
из-за топорных взмахов!
Душа на плахе псом скулит
от вздохов!..
охов!..
ахов!..
Да, падре, ты и сам знаток –
как из людей двуличных
грехи выуживает Бог –
в твоём
святом
обличье!
И с исповеди ты несёшь
не только нашу пиццу!
Но также блуд, обжорство, ложь
и козней вереницу.
Пусть все твои пороки дщерь
повыпарит скорее!
А совратишь её – поверь:
топор займётся шеей!
